УМОРА)))

Муж выгнал меня в магазин и ударил — но у подъезда меня ждал одноклассник — Ты где шлялась? Я только успела закрыть дверь плечом и поставить пакет на тумбочку, как он уже был в прихожей. Не в комнате, не на кухне — именно здесь, на узком пятачке, где невозможно разойтись, где воздух сразу становится чужим. — На работе, — сказала я и почувствовала, как голос сел. Суббота, смена, маршрутка, два часа на ногах. Хотелось просто снять сапоги и молча постоять минуту. — На работе… — он перекатил это слово во рту, как косточку. — Сегодня суббота. — Я и по субботам работаю. — Работаешь, а денег всё равно нет, — он сделал шаг ближе. — Значит, плохо работаешь. Я посмотрела на него и впервые за долгое время подумала не “как его не разозлить”, а “как я до этого докатилась”. — Ты бы сам хотя бы… — начала я. — Ты у меня ещё поговори, — прошипел он, и я услышала в этом “поговори” привычную угрозу, как щелчок предохранителя. — Дома пусто. Быстро в магазин. — У нас две тысячи до получки, — выдохнула я. — Неделя ещё. Ты бы устроился куда-нибудь. Хотя бы на подработку. Он усмехнулся так, будто я предложила ему в цирке на канате ходить. — Я тебе грузчик, что ли? Таксист? — и кивнул на дверь. — В моей квартире живёшь. Пошла. Слово “моей” он произнёс особенно. Как печать. Как замок. Я вышла, потому что спорить в прихожей всегда заканчивается одинаково. На лестничной клетке у меня дрогнули колени. Я не разрыдалась — у меня просто потекли слёзы, как из крана. Тихо. Без всхлипов. От обиды и от усталости. От того, что ты вроде взрослая женщина, а стоишь и вытираешь слёзы рукавом, потому что даже на платок не хочется тратить силы. Четыре года назад я думала, что у меня началась нормальная жизнь. Мне было двадцать один, ему — двадцать пять. Родители с обеих сторон сложились, купили двушку. Потом наскребли на машину — простую, подержанную. Мы радовались так, будто купили вертолёт. Всё оформили на него: “мужчина, глава семьи, так правильно”. Я тогда даже гордилась — смотрите, какие мы взрослые. Потом у него пошли “принципы”. Он работал с отцом, что-то вроде небольшого семейного дела. Никаких миллионов, но жили. А потом он решил, что его “не ценят”, что “он достоин большего”, поругался с отцом так, что у нас дома неделю гремели только двери и молчание. И всё. Год он не работал. Сначала “пауза”, потом “я ищу себя”, потом “рынок стоит”, потом “я не для этого рожден”. Я для чего-то, видимо, была рождена: для смен, для кассы, для суббот, для сумок с картошкой. И ещё — для того, чтобы быть виноватой. Ему всегда не хватало денег. Даже когда денег вообще не могло хватать, потому что их приносила только я. Он говорил это так, будто я нарочно недоношу зарплату. Крики начались раньше, чем я успела осознать. А потом — и то, о чём я даже писать не люблю. Не потому что страшно. Потому что стыдно: как будто это я допустила. Я дошла до магазина не ближайшего — того, что дальше, дешевле и… просто дальше от дома. Мне хотелось протянуть дорогу, как резину: ещё чуть-чуть, и можно не возвращаться.... ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ