О чём молчит душа

Лидер ЛДПР Леонид Слуцкий предложил Правительству запустить «Народную ипотеку» со ставкой 3% ЛДПР предлагает создать единую программу «Народная ипотека» под 3% годовых, а для многодетных семей — под 0%. Часть средств на её финансирование партия предлагает получить за счёт сокращения расходов на социальную поддержку мигрантов — бюджет в первую очередь должен работать на российские семьи. Сейчас в поддержку инициативы ЛДПР собирает подписи. Во время рабочей поездки Леонида Слуцкого в Иркутскую область жители подняли ещё одну проблему — льготная ставка должна распространяться и на вторичное жильё. Часто готовая квартира доступнее семье, чем новостройка. «Льготная ипотека должна реально помогать семье купить подходящее жильё, а не заставлять её выбирать только жильё в дорогой новостройке. Если семья уже имеет право на льготную ипотеку, она должна сама решать, где покупать квартиру — в новом доме или на вторичном рынке», — заявил Слуцкий. Предложение снять ограничения по городу и возрасту дома при покупке вторичного жилья по льготной ипотеке ЛДПР уже направила в Правительство.

Девушка достала телефон и заказала такси. Оставаться на этом празднике ей совсем не хотелось. Поэтому она быстро оделась и вышла в морозную ночь. На душе у Вари было гадко. И даже не оттого, что Паша оставил ее любовь без ответа. А потому что был груб и даже на минутку на задумался о том, что она почувствует после такого некрасивого отказа. В такси Варя села с мокрыми глазами. Она не хотела плакать, но слезы лились сами по себе, капая на воротник пальто. Девушка заметила, как водитель тревожно поглядывает на нее в зеркало заднего вида. Жалеет, наверное. А еще, как на зло, слезы никак не прекращались, и Варя то и дело всхлипывала, сама пугаясь своей громкости. -Вы не против, если я музыку включу? – откашлявшись, спросил таксист. -Включайте, - безразлично ответила Варя, и тут же салон авто заполнила динамичная музыка, - да, так определенно лучше. Когда машина притормозила у дома девушки, водитель повернулся и очень серьезно посмотрел на Варю. -Спасибо и счастливого пути, - пробормотала она, немного пугаясь такого пристального взгляда. -Как вас зовут?... Варвара… Возьмите конфетку, Варя, - таксист протянул девушке рафаэлку, - только сами не ешьте. Отдайте ее вашему обидчику. -Почему? Вы туда яд подсыпали? – усмехнулась Варя. -Нет, конечно, - водитель нахмурился, - просто отдайте ее тому, кто вас обидел. Жестокому и несправедливому злодею. И тогда все у вас будет хорошо, а у него плохо. Варя машинально схватила конфетку, сунула ее в сумку и вышла из машины. Следующий рабочий день был трудным. Отчеты и планы сменялись другими задачами, нужно было правильно и своевременно закрыть год. Поэтому офис молчал. Сотрудники усиленно стучали по клавиатурам. Лишь во время обеденного перерыва народ встал в очередь к кофемашине. Варя уже приготовила для себя бодрящий напиток и сидела за рабочим столом с кружкой в одной руке и телефоном в другой. -Варюха, привет! – Павел подошел к девушке так неожиданно и так просто, будто пару дней назад не наговорил ей гадостей, - слушай, есть что-то сладкое, а то голова не соображает. -Неа, сама не отказалась бы от шоколадки, - Варя на автомате полезла в сумочку и удивленно достала оттуда рафаэлку, - ой.. -То, что нужно! – Паша выхватил конфетку, развернул ее и тут же отправил в рот, - ммм… Ты моя спасительница! Варя со страхом наблюдала за мужчиной. Что же сейчас произойдет? А что, собственно, может произойти-то? Это же просто конфетка. Но Паша, прожевав вкусняшку, внимательно посмотрел на Варю. -Слушай, Варь, ты прости меня. Я на корпоративе так некрасиво себя повел. Не знаю, что на меня нашло. Я вообще так не думаю… Ты очень привлекательная и умная. Столько раз меня по работе выручала… Может, я просто испугался, что на меня наконец обратила внимание нормальная девушка. А не эти все… Прости, ладно? Варя, раскрыв рот, смотрела на Пашу. Удивительная конфетка! Какая-то волшебная. Или она тут ни при чем, и Паша сказал искренне, от всего сердца? -Хорошо, я не в обиде, - девушка улыбнулась. -А давай после работы сходим поужинать? Развеемся, поболтаем. Не все же нам в монитор пялиться, - чуть понизил голос Паша. -Пойдем поужинаем, - тут же заулыбалась Варя. *** К концу новогодних праздников Варя и Паша уже были парой. Они не афишировали свои отношения на работе, но внимательные коллеги и так обо всем догадались. -Варь, ну я в шоке, конечно, - секретарь завистливо смотрела на Варю, - ты и Паша… Расскажи хоть, как такого мужика захомутать! А то мне все какие-то не такие попадаются. -Ой, да… Повезло нашей Варе, - мечтательно улыбнулась бухгалтер, - с таким сумасшедшим графиком смогла личную жизнь устроить. Что сказать, в тихом омуте! -Да ладно вам, девочки, - смущаясь, спрятала глаза Варя. -Вы не с той стороны смотрите, - назидательно заметила руководитель отдела, - это Павлу повезло с Варей. Таких девушек днем с огнем не найти. Это на его улице праздник! Но праздника у Паши не случилось. Несколько случайных и очень опрометчивых ошибок в отчете поставили под удар его репутацию и карьеру в этой компании. И хуже всего было то, что он не понимал, как мог такое допустить. -Я точно помню, что вбивал другие данные… Может, формулы слетели, - угрюмо говорил он Варе в конце рабочего дня. - Меня уже начальник несколько раз предупреждал. Я отчеты теперь перепроверяю по несколько раз. Но все равно откуда-то ошибки вылезают. -Не переживай так. Если хочешь, можешь мне на проверку отсылать. У меня взгляд не замыленный, если будут ошибки, исправишь и все, - Варя утешала любимого. Но и этот план провалился. Варя тоже будто не видела несостыковок в отчетах. Да еще и тратила на проверку много времени, ее работа проседала. В конце концов, Павла попросили написать по собственному. -Да и ладно! Я работу найду быстро. Все-таки специалист я отличный, - ругался Паша после увольнения, - меня с руками оторвут. Однако все было не просто. Павел получал либо отказ, либо должность попроще, либо смехотворную зарплату. Варя очень переживала за него, но помочь никак не могла. Как-то после работы девушка решила заехать к любимому домой и застала его за сбором вещей. Паша был подавлен, молчалив и не поднимал глаз на Варю. -А что… что ты делаешь? -Съезжаю. Хозяйка квартиры сказала, что не будет ждать, пока у меня решится финансовый вопрос, - тихо сказал Паша. -И куда? -В хостел. Перекантуюсь там какое-то время. Вещи по друзьям раскидаю. Кстати, я могу у тебя книги оставить? У меня тут две коробки, они много места не займут… В понедельник пойду на собеседование. И не важно, что мне по итогу там предложат, я соглашусь. Жить-то как-то надо. -Переезжай ко мне, - тихо предложила Варя. Паша удивленно посмотрел на девушку и улыбнулся. Получив крышу над головой, мужчина решил, то еще все-таки поищет нормальную работу. Он обещал Варе, что месяца на это ему хватит. Девушка была не против. Она знала, что Паша прекрасный специалист и у него все получится. Сейчас просто период сложный. Надо потерпеть. Когда месяц подошел к концу, Паша выглядел совершенно разбитым. Безуспешные поиски работы сделали из веселого и доброжелательного парня замкнутого и молчаливого. Дни и ночи напролет он проводил перед компьютером. Искал работу или залипал в глупом скроллинге соцсетей. Потом Паша решил начать что-то свое. Он вызванивал друзей, предлагал им какие-то идеи, в которые надо вложиться. Часто ездил на встречи. Но и это не дало результатов. Подходил к концу второй месяц. Варя сначала не давила на любимого. Но потом поняла, что начинает себе отказывать в привычных вещах просто потому, что ее зарплаты на двоих не хватает. Еще и частые походы Паши по кафешкам, где он угощал возможных инвесторов, сильно подкосили бюджет. Девушка каждый день собиралась с духом, чтобы серьезно поговорить с Пашей, но никак не могла решиться. *** Весенняя распутица наступила в этом году рано. Дождь усиленно поливал еще не растаявший снег. Сапоги у Вари промокли. Прическа, сделанная остатками дорогого стайлинга, поникла. На остановке было много народу. Обычно в такую погоду девушка добирались до работы на такси, но сейчас она уже не могла позволить себе эту роскошь. Вдруг у остановки резко затормозило такси. Из машины вышел мужчина. -Варвара! Доброе утро! – он подошел к девушке и внимательно посмотрел на нее, - вы меня помните? -Эээ… нет. Вы кто? – немного испугалась Варя. -Я вас в прошлом году с новогоднего корпоратива домой отвозил. Конфетку вам дал. -Но я сейчас не вызывала такси, - пробормотала Варя, вспоминая тот случай. -Я знаю. Средств, наверное, нет. Так? Народ на остановке уже косился на странную парочку. Варя почувствовала себя неловко, захотелось скрыться от этих взглядов. -Я подвезу вас, присаживайтесь, - скомандовал водитель и открыл перед Варей дверь. Девушка быстро села и удивленно посмотрела на таксиста. Почему он так сказал? Зачем вообще ее решил подвезти? -Вы конфетку сами съели? Я просто не понимаю… Почему все пошло не так, - водитель тронулся с места. -Нет. Мужчина… Он… Ну, на корпоративе… А потом как-то все само получилось и теперь вот так. Но Паша скоро найдёт работу, - Варя сама не знала, зачем она все это рассказывает незнакомому человеку. -Понятно, - с досадой ударил кулаком по рулю таксист, - мужчина, с которым вы хотели отношений, вас обидел, а потом съел конфетку. И теперь вы вместе, но все плохо. Не у вашей пары. А у каждого из вас по отдельности. Так? -Да. – Варя уже с интересом смотрела на водителя, - только я не понимаю, что произошло? -Это была не простая конфетка, - немного снисходительно сказал мужчина, - а для обидчика. Чтобы ему было плохо. Она должна была сделать так, чтобы эм… злодей сначала сделал так, как вы хотите. А потом бы наслала на него всяческие беды. Но жизнь такая штука, что если человек в паре, то плохо ему одному не бывает. Это «плохо» перекидывается и на второго партнера. То есть на вас. Понимаете? Варя прикусила губу. Получается, съев конфетку, Паша сделал так, как хотела Варя. А именно извинился, а потом стал ее парой, ее партнером, ее возлюбленным. Ну и потом все эти ошибки в отчетах. Увольнение. Долгий и безрезультативный поиск работы. -А зачем? Зачем вы дали мне эту конфету? – вспылила Варя. -Мое дело предложить. Остальное – это ваш выбор, - парировал водитель. -Но ведь вы ничего мне толком не объяснили! Не сказали, к каким последствиям это может привести! -Если бы я так сделал, все осталось бы так, как было. -Ну а теперь-то что делать? – Варя уже чуть не плакала. -Вот другая конфетка. Она отменит действие прошлой. Удача снова улыбнется вашему … Паше. Ну и у вас все будет так, как прежде. -Вы колдун что ли? – Варя таращилась на барбариску, протянутую водителем. -Ну, да… А такси — это так, хобби. -И что, Паша тогда меня бросит? Он ведь совсем не хотел быть со мной. Это все из-за конфетки! Но меня это не устраивает! -Ну, любовная магия это не мое. Это к моей сестре… Я по другим вопросам. Так что, берете конфету? – сурово спросил таксист, останавливаясь у офисного центра. -Беру, - Варя выхватила барбариску и выскочила из машины. *** -Вообще ничего не выходит. Я просто в глухой и беспросветно тьме. Не знаю, в чем дело. Проклял меня кто-то, - Паша вечером жаловался Варе, - сегодня вроде все складывалось неплохо, но опять мимо. Короче, я уже устал. Что мне делать-то? Варя, что делать? Девушка с тоской посмотрела на любимого. Отчасти тут ее вина. Хоть и не намеренная. Эх, надо было сразу выкинуть эту несчастную рафаэлку. Все было бы хорошо! По крайней мере у Паши. А она... Ну, насильно мил не будешь. -Паш, все образуется. Поверь мне, все будет хорошо, - девушка достала барбариску от таксиста и протянула ее любимому. ПРОШЛО ТРИ МЕСЯЦА Варя медленно шла по полупустому продуктовому. Выбирая, что ей купить, она по привычке залезла в соцсети Паши. Сейчас он тут был очень активным. Выставлял много фото, все-таки его бизнес-идеи привлекли инвесторов. Теперь ее бывший был на коне. Она же пыталась собрать себя в кучу. Бросив в корзинку что-то для приготовления обеда, девушка уже встала на кассу. Очередь двигалась медленно. Варя снова и снова листала фотографии, пытаясь понять, появился ли у Паши кто-то. -А все-таки нам было хорошо вместе. Но полюбить по-настоящему он меня не смог. Так жаль, так жаль… -Что? – кассир добродушно посмотрела на Варю, - неразделенная любовь? Ой, девушка, да забудьте вы его, кто б там ни был. Мужик сегодня есть, завтра его нет. Ненадежный народец. Но бывает, конечно, что прям зацепил. И уже ничего не помогает. Почти ничего! Варя удивленно посмотрела на женщину средних лет, пробивающую ее продукты. А та лукаво подмигнула и достала из кармана конфетку. -Возьмите, - заговорщицки прошептала женщина, - угостите того самого. Конфетка вкусная, сладкая, как любовь. Вишня в шоколаде. Еще никто не устоял. -Конфетка? – нервно рассмеялась Варя и отшатнулась в сторону, - не надо мне ваших конфет! Я как-нибудь сама справлюсь. -Ну, - поджала губы кассир, - конфетку не хотите, тогда берите товары по акции! Варя, расплатившись вышла из магазина с улыбкой. Он все-таки молодец. А значит и у нее все будет хорошо.

✨🍎 СЕГОДНЯ ЯБЛОЧНЫЙ СПАС: ЖЕЛАНИЕ ИСПОЛНИТСЯ, НО ПОТРЕБУЕТ БЛАГОДАРНОСТИ 🍎✨ Считается, что Яблочный Спас — особенное время для знаков, подсказок и мыслей о будущем. В этот период можно заглянуть вперёд и узнать, что готовит вам предстоящая осень. Ваш знак зодиака укажет на ваш код осени 👇 ◆ Овен, Лев, Стрелец → НАЖМИТЕ 1 и пришлите вашу дату рождения мне в ЛС для беcплатнoгo рaскладa  ◆ Телец, Дева, Козерог → НАЖМИТЕ 2 и пришлите вашу дату рождения мне в ЛС для беcплатнoгo рaскладa  ◆ Близнецы, Весы, Водолей → НАЖМИТЕ 3 и пришлите вашу дату рождения мне в ЛС для беcплатнoгo рaскладa  ◆ Рак, Скорпион, Рыбы → НАЖМИТЕ 4 и пришлите вашу дату рождения мне в ЛС для беcплатнoгo рaскладa  🔮 Вы узнаете, какие перемены может принести эта осень, какая неожиданная новость приближается и на что стоит обратить особое внимание. Нажмите свой код и отправьте дату рождения в ЛС — возможно, осень готовит для вас событие, о котором вы пока даже не догадываетесь…

Мария Семёновна подняла на нее удивлённые глаза. Она хорошо знала своего завуча, была когда-то Ольга ее ученицей. Привыкла к ее деловой холодности, строгой честности, некой педагогической суровости и спокойствию. Ольга носила черные деловые костюмы, не терпела разгильдяйства и пошлости, была моралисткой и, уже можно сказать, старой девой – Ольге шло к сорока, а замуж она так и не вышла. Марье Семеновне все время казалось, что для умиротворённости Ольге все ж не хватает простого бабьего счастья. Сейчас на лице завуча проглядывалось невероятное волнение. Такой ее директор видела только перед областной аттестацией школы. – Меры? За что меры, Ольга Андреевна? – А за то. За то что мать мою унижает, меня, брата моего – офицера, между прочим. – Ах, вот ты о чем... Марья Семёновна вздохнула, медленно сняла очки. Трудовик Андрей Васильевич, которого все в педколлективе уж давно звали Василич, приходился Ольге Андреевне отцом. Марья Семёновна слыхала уж давно, что появилась у него женщина, помимо жены. Весть была, и впрямь, невероятная. Как-то любовницей называть эту женщину было странно. Во-первых, сам Василич ничуть не походил на ловеласа – почти сорок лет прожил с единственной женой, а во-вторых, эта самая "любовница" в том смысле, в каком фибрами понималось это слово, совсем не подходила на эту роль. Работала женщина на почте, ей было под шестьдесят. Тяжёлая в бедрах, высокая, с больными в венах ногами и тихим нравом. Была она не местной, вдовой с выросшими и разъехавшимися детьми, жила в старом доме совсем недалеко от почтамта. И представить себе было трудно, что она сможет увести из крепкой семьи мужика. Да ещё какого – седого пенсионера за шестьдесят, которому уж скорее пора собираться на покой, а не уходить в загулы. – А я думала решили вы всё. По-семейному. Думала, успокоился Василич. – Ага. Как же! Он уходить от матери собрался. Сейчас разговаривали, не слышит он меня..., – Ольга чуть не плакала, – Марь Семёновна, поговорите, а, пожалуйста ... Может Вас хоть послушает, ведь Вы постарше его. Ой, простите... – Да ладно тебе, – махнула рукой директриса, – Только и не знаю... Чего я ему скажу-то? – Ну, скажите, что мать Вам жалко. Убивается... Что стыдно это, в таком-то возрасте. Разве не стыдно? Столько лет прожить и – на тебе! – А мать-то как? Что, правда, убивается? – Ох, – Ольга махнула рукой, – Вы ж ее знаете. Горюет, конечно. Но... Она ж все время сильной была. Вот и сейчас кричит, пугает его да ругается. Грозится дома запереть. – А чем пугает-то? – Чем? Чем она может напугать. Что денег ни копейки ему не отдаст, что голым уйдет, что пенсию его себе оставит. – Так ведь ... Я так понимаю, не испугался он? – Да где там, – Ольга уже утеряла напряжение, привалилась к спинке стула, достала платок, утирала набежавшие слезы, – Я вот всё думаю: разве можно так? Столько лет душа в душу... – Душа в душу говоришь? Ох, Оленька... Когда душа в душу, так не поступают. Ладно, – вздыхала Марь Семёновна, – поговорю я с ним. Чай, уж не первый год вместе работаем. Имею право. *** Три года назад в родной деревне Софьи случился пожар. Посреди деревни пролегал глубокий яр, который просыхал только в самую жару. Это спасло половину улицы. Дом Софьи сгорел. Еле успела она вытащить на своей спине неходячую старуху мать. Парализованная мать выла, лёжа на траве, глядя на горящую ярким факелом хату, искала глазами дочь, а та бросилась выпускать скотину, сгоняла с насестов переполошившихся кур. Когда вернулась к матери, над ней уж склонились соседи, она стонала – видать случился удар. Умерла мать уже в больнице, рядом с дочкой, Софья держала ее за руку. Софья благодарна была своему сыну. Приехал, помог с похоронами, забрал Софью тогда с собой. Но долго Софья в семье сына не прожила. Поняла, что лишняя. Здесь, под Воронежем, в селе Милаево, жила когда-то ее умершая мать. Дом этот остался им с сестрой, а по наследству теперь и Софье. Впрочем, сам дом занимал двоюродный брат с семьёй, а пристройку использовали частично, в том числе и как кладовую. Вот сюда-то и приехала Софья, пошла работать на почту. Знакомых тут у нее не было. Родня ещё дулась, обиженная, что, хоть и законно, но все ж свалилась родственница, как снег на голову. Но вскоре Софья обросла знакомствами – почтальон в селе – фигура значимая. Особенно полюбили ее старушки, за пенсию. А пристройка ее требовала ремонта. Так и появился в ее жизни нанятый работник – Андрей Васильевич. Разве жена его Клавдия могла б выдержать, что сидит с обеда после уроков он дома, бездельничает? Хоть бездельничать Василий не умел никогда. Когда начал работать в школе, зазывал он во двор мальчишек, они что-то мастерили. Клава пилила его за то, что тратит время впустую, отправляла на подработки. И уж много лет, как Василич нанимался на ремонты. Мужик он был рукастый, сноровистый, умел всё. Его знали в селе, "стояла" на Василича очередь. Мог он выложить баньку и поставить забор, оштукатурить квартиру и провести электрику, выкопать яму под уличный туалет и положить современную плитку в квартире. Он обедал после школьных уроков дома и уходил до вечера. И даже в выходные всегда была у него работа. А Клавдия складывала заработанное по кучкам и облегчённо вздыхала: слава Богу, денежка у них теперь есть, не хуже других живут. Сын уж давно живёт своей семьей, переезжает с места на место, потому что военный, а Ольга тут, правда в своей отдельной квартире, которую получила от школы, как сельский учитель. Живи да не горюй! И тут такая напасть! Доложили, что седой уж Василич подживает с почтальоншей соседнего села. И ладно б с молодой, так нет – старше Клавы на год. Сначала Клавдия не поверила, на людях даже посмеялась. А потом сложила сложимое и поняла, что так оно и есть. Мужа своего знала она давно, раскусила. – Ах, скотина ты чертова, кобелина! Чего творишь-то! А о детях подумал, а обо мне? Как мне людям в глаза смотреть? Он сжал ложку в кулак, молчал. А потом вдруг выдал: – Развестись нам надо, Клавдия. – Чего-о? Развести-ись? Сейчас! Разбежалась! Чтоб я своего мужика какой-то шалаве отдала? Кто она такая? Она тебя выхаживала что ли, когда ты с инфарктом лежал, она детей твоих пестовала, она с тобой на Мангышлаке в кибитке жарилась? Ничего ты не получишь, вот, – и она протянула ему крупный кукиш. Ладони у нее всегда были крупные, руки – сильные. Василич грустно посмотрел за окно. Через забрызганное дождём и снегом окно был виден его добротный двор. Все там сделано его руками – стол дубовый, скамейки со спинками, высокий забор поставили совсем недавно. А сидели ли они с Клавдией на этих скамьях. Ну, разве что, когда собирались застолья. А вот так, вдвоем – да никогда. А перед глазами – другой дворик. Огороженный поломанной чугунной решеткой, с зарослями измельчённой мальвы по осени, большой опавшей липой и черной старой скамьей. Двор Софьи. И так хочется туда, в тот двор. Клавдия рассказала беду Ольге, дочери. И та вытаращила глаза. – Что? Это шутка такая, мам? – Да уж какая шутка, если давеча мне Верка Баринова все подробности поведала. Давно уж у них, с полгода. А я, дура, и не догадывалась. Ну, вижу, что он все в Милаево бегает, ну, так ведь, думала, недоделки там. Чё я, слежу что ль за его работою? А он к полюбовнице... Ой, Олюшка! Чего делать-то,– завыла мать. – Я поговорю с ним, мам. Клавдия достала платок, высморкалась, и махнула рукой. – Ай! Толку-то. Я вот что решила. Мужика не отдам. Как мы без его? Это я его таким сделала, что и пенсия, и зарплата, и калым. А значит, никому не отдам. Пошли все лесом. Он у меня в Милаево –больше ни ногой. В Клементьевке – пусть, да тут у нас. А туда больше не поедет. Я теперь следить буду, знать, где нанимается. Деньги у него все заберу, паспорт, одежу похуже дам. Никуда не денется. И вроде улеглось всё, успокоилось. Ольга даже и не говорила с отцом, не совестила. Видела, что изменился он, вроде как будто стыдится ее, глаза отводит. Но он ведь и раньше разговорчивым не был. Казалось, нужна ему тишина, что в тишине хорошо ему. А мать вообще не умела молчать, она постоянно ворчала, осуждала кого-то, выражала недовольства вслух. Он морщил лоб, эти ее ворчания мешали ему просто быть одному, заниматься своими делами. Он уходил в самые дальние углы двора, замыкался, и только там чувствовал себя счастливым. Он постоянно что-то мастерил, глаза его загорались, а на лице блуждала улыбка. – Где отец-то? – Где ему быть? Чай, опять за сараем прячется. Дом, который выстроил и продолжал украшать и ремонтировать отец, принадлежал целиком матери. Там хозяйничала она, вольготно росли дети. И только отцу места не находилось. Потихоньку и все его вещи перекочевали в сарай. Но и там хозяйничала Клавдия, задвигая мужа в угол. В дом он заходил обмыться, поесть и поспать. Рядом с отцом частенько лежал дворовый пёс Венька. Были они неразлучной парой. Но добром ничего не кончилось. По весне выяснилось, что отец из Клементьевки за пять километров ходит пешком к своей почтальонше. Доделает там всё, и идёт к ней. Когда мать спросила – так ли это, честно сказал, что так. – Прости меня, Клавдия. Уходить мне надо. Уж не взыщи. Вот тогда и подключилась Ольга. Решила она начать с любовницы отца. Неужто не понимает, что в семью лезет, гадина? Направилась Ольга в Милаево в рабочее время, надеясь застать и пристыдить бабенку прямо на почтамте. Строгий черный костюм под пальто, сведённые брови. Как отчитывать плохого ученика поехала. Шла весна. Уже пригревало солнце, потаял снег, рыжая от прошлогодней травы земля оживала, готовая встретить зелень. Ольга вышла из автобуса и направилась к почте. – Ой, спасибо тебе, Софьюшка-голубушка. Дай тебе Бог здоровьишка. Чё б я без тебя..., – старушка в пуховом платке не по погоде выходила с почты, благодарила за что-то почтальоншу. – Не хворайте больше, тёть Дусь. А коли чего, прибегу. Не сомневайтесь. Голос мягкий, тихий, податливый. Женщина домашняя: нежные складки на шее, вязаная кофта, черная юбка, полноватая, со старомодной гулькой из косы. В углу небольшого, но уютного почтового зала пожилая женщина перебирала письма. Ольгу как-то сбил внешний умиротворённый вид почтальонши, этот добрый разговор со старушкой, расхотелось скандалить с ходу, да и человек тут присутствовал посторонний. Она начала разглядывать открытки на стенде. Уйдет же посетительница. Но та не спешила. Почтальонша присмотрелась к молодой особе, и вдруг неожиданно спокойно спросила: – Здравствуйте! Вы же Оля, да? – Ольга Андреевна, – натянула маску строгости Ольга, – Нам бы поговорить наедине, – она повела глазами на женщину в углу. – Тёть Мил, – обратилась почтальонша к той, – Побудешь тут, я выйду ненадолго. – Конечно, Сонюшка. Почтальонша спокойно надела на голову шарф, пальто, они вышли через боковой ход, оказались за углом почтового здания. Здесь был тихий закуток. – Скажите, у Вас же есть дети, насколько мне известно, – начала Ольга издалека. – Да, сын и дочка. Есть. – Они знают о Вашей... о том, что Вы рушите чужую семью? – Ольга говорила грудным учительским голосом, от обиды раздувая ноздри. – Об Андрее Васильиче? Да, знают. Дочка волнуется за меня, а сын так вообще ругает. Считает, что предаю память отца. Даже приезд отменил, жаль мне, – как-то совсем просто и откровенно ответила любовница отца. – А Вы считаете, что это не так, да? Не предаете? – Так или нет, Бог рассудит, – она смотрела на Ольгу прямо. – Хорошо. Перед детьми родными не стыдно Вам, значит. А перед матерью моей, передо мной, перед братом моим? Вы не боитесь ничего, да? – Боятся? Да чего уж мне бояться. Я ведь ему говорила, Оленька. Нельзя так. Перетерпим давай, уймется душа. А он свое: "Моя не уймется, да и твоя. Нельзя нам уж друг без друга." – Ой, глупости какие! Всё от женщины зависит, развернули б его, да и делов. А Вы ж сами и привечаете. – А как иначе-то? Не умею я иначе. И рада бы, да уж, видать, не сможем мы. Лучше человека я и не встречала, чем отец Ваш, Оленька. Ольга совсем растеряла прежний строгий настрой от какой-то домашности разговора. – Оставьте его, ведь возраст у вас... А мать дома волком воет, – уже не требовала, а просила Ольга. – Ох, как жаль мне ее. Думала я уж уехать.Только от себя не уедешь, да и отца Вашего убью, если убегу. Нельзя так с людьми поступать. – Не хотите, вот и не уезжаете. Конечно, кто ж такого мужика терять хочет! Думаете, устроились? Ну, нет, мы так это не оставим! – Ольга резко развернулась и пошла прочь. На этом разговор был окончен. Софья смотрела Ольге вслед. Она не винила ее, жалела. Так же, как жалела своих детей и жену Андрея. Изменить бы всё. Так ведь какую боль тогда ему причинит... какую... На следующий день Ольга на большой перемене в пустом кабинете труда начала разговор с отцом. Верней, монолог. Говорила Ольга, стыдила, увещевала, напоминала то о морали советской, то о заповедях, пугала, что вызовет для разборок Николая, брата. Отец молчал, что-то прибирал в кабинете, слушал дочь. И лишь, когда она выдохлась, сказал: – Ты прости меня, Оль. А мать привыкнет. Чего уж... Уходить мне надо. – Пап, ты с ума сошел! Зачем тебе это? Зачем? – прокричала Ольга и направилась в кабинет директора. Надо было что-то делать, принимать меры. Зачем? Да разве Андрей Васильевич мог это объяснить словами? Тем более дочке. Он и себе-то не смог бы объяснить. Просто день за днём, пока Васильич перебирал пол пристройки Софьи, они сближались. Были оба откровенны и моментально почувствовали и поняли друг о друге всё. И молчали они много. И была в этом молчании какая-то общая их тайна. Даже молчание их сближало. И когда присел устало вечером Васильич на скамью, а рядом опустилась Софья, он запустил руку к ней в волосы, поперебирая пальцами, она очень просто положила голову ему на грудь. Сошлись они так, как будто век были вместе. Был он нежен, внимателен и осторожен с ней. Не просто близость это. Не просто. Когда думал о расставании с ней, надламывалось что-то внутри, как будто жизнь кончалась, и сердце переставало биться. За полом начал менять он дверь, ремонтировать подоконники. Софья ворчала, велела отдыхать, но он трудился с таким порывом, как будто хотел оставить ей как можно больше сделанного им, как будто боялся не успеть... – Давай уедем, Сонь. – Семья у тебя, Андрюш. – Да уж нету ее давно, семьи-то. Все сами по себе. А я так вообще один. И Софья понимала, что он не врёт. Так и есть. Одинокий он. *** Разговор Марьи Семёновны с Василичем не сложился. Только она начала, как достал он из кармана свёрнутый листок, разгладил его шершавыми ладонями и протянул ей. – Что это? – спросила Марь Семёновна. – Заявление по собственному. Дату вот ... Как скажете, Марь Семёновна. Коль некем меня сменить, так доработаю до лета. А если есть, так и сейчас бы уж... – Даже так, – задумчиво положила листок на стол Марья Семёновна. Знала она давно Клавдию. Всё думала, что повезло бабе с мужиком, видать, в рубашке родилась. Склочная она, завистливая и жадная, Клавка-то. А вот муж, видать, любит. Как не в рубашке? А теперь... Теперь все встало на свои места. Встретил, значит, Василич ту самую – свою. Но женское чутье нужно было убрать подальше, сейчас она – директор. – Ох, Василич, Василич! Чего наделал-то! Некем мне тебя менять. Работай уж. А о семье подумай ещё. – Спасибо, Марь Семёновна. – Да за что? – За то, что морали не читаете. Какие уж тут морали... И сам всё понимаю. *** Василич начал собирать свой инструмент в сарае, одежду, хоть для работы на первое время. Достал из шкафа старую дорожную сумку. – Куда собрался? Колька же завтра приедет. Испугался, да? Бежишь? – Да чего мне бояться? Пускай едет. Дождусь. Николай уж был науськан сестрой и матерью. Приехал усталый, злой. Отца дома не было, а когда Андрей Васильевич вернулся, зашёл в сарай, следом тут же пришел и Николай. В военной форме, высокий, громкоголосый – в мать. – Здорово, батя! Батя, а ты чему учил меня в детстве? А? Я-то думал, отец – пример мне, молился на вас с матерью, а ты. Седина в бороду... – Здравствуй, Коль. Прости уж. Так вышло. – А ничего ещё и не вышло. Вот что. Никуда ты не уходишь! Я сказал! Нечего на старости лет по бабам прыгать. Маразм это. А с твоей красоткой я сам всё улажу, поговорю. Наставлю на путь истинный, так сказать. Баб много, а жена одна... Стары вы уж менять коней... Внутри у Андрея что-то кольнуло и оборвалось. Сын растворился в черном тумане. *** – Забирать. Рехнутые врачи-то! – Клавдия спускалась с лестницы, грузно переваливаясь, говорила с дочерью, – Ведь правая сторона вообще у него не живая. Как таскать-то его? Ох, Олька, уж лучше б... Честно слово. Тут уж лучше – один конец. Ольга морщилась. Страшно было слышать такие слова об отце. Уже почти месяц, как он тут, в районной больнице. Прооперировали, думали помрёт. Но он выкарабкался. Правая сторона тела у отца парализована, щека опала, говорить он почти не может, даже перевернуться с боку на бок самостоятельно не может. Николай тогда почти сразу уехал, служба. У Ольги – школа, конец учебного года, экзамены, не бросишь. А матери в район каждый день ездить тяжело. Наняли они для ухода санитарку. Та через пару дней и выдала Ольге, себе в ущерб, но чистосердечно, что смысла платить ей у них нет. Ездит каждый день к отцу женщина – Софья, его сестра. Потом уж и сама Ольга увидела ее. Пряталась та от нее на задах больницы. Ольга успокоенно вздохнула. Ей надо было спешить, а Софья рядом – знать, под присмотром отец. Сейчас Ольга и сама уж себя не понимала. Ругала за то, что вызвали они Николая, злилась на мать. А в глазах отца читала боль и вину. Не привык он к такой беспомощности, стыдился ее. И мать она не понимала. Мать открыто говорила о том, что уж лучше б – в один конец, при отце ругалась, жалилась и охала. – Все дурость твоя! Дурость! Набегался налево-то, а теперь кто ходить за тобой должен? Кто? Опять Клава... Видать, кому любо-овь, а кому срам убирать. Вот судьба моя нечеловечья! Мать не знала о том, что Софья тут. Ольга об этом умолчала. Однажды приехала она в стационар неожиданно с утра прямо с районного педсеминара. Внизу ей никто не сказал, что у больного ее отца посетитель. Тихонько зашла она в палату, думала спят – в палате звуков не было. Над постелью отца наклонилась Софья. К своей груди прижала она правое колено отца, молча сгибала и разгибала ему ногу, слегка наваливаясь грудью. Но не это притянуло взгляд Ольги. Она смотрела на отца. Он во все глаза смотрел на Софью, и в глазах его горела жизнь. Нет, не потухший взгляд больного, а жизнь, желание и надежда. Они смотрели друг на друга, и будто без слов говорили. Это было так непривычно и странно. Ольга кашлянула, оба увидели ее. Но Софья смутилась не сильно, аккуратно положила ногу Андрея, накрыла его одеялом. – Здравствуйте, Оля. Простите, мы тут... – Здравствуйте, Софья ... Не знаю Вашего отчества. – Можно просто – Софья, – она взялась за сумку, что-то нужное достала оттуда, поставила на тумбочку, собралась уходить. – Постойте. У Вас так хорошо получалось, а я боюсь. Казалось, рано ему. Хоть врач и велела. Покажете? – Конечно. Хоть я тоже не специалист, но мать у меня долго болела, – Софья поставила сумку, – Давай, Андрюш? – и отец кивнул. Потом они вышли в коридор вместе. – Не уходите, Софья. Я ведь знаю, что Вы тут. Видела, да и доложили. – Я догадалась уж, что знаете. – Скажете, использую я Вас? Да? Когда здоров был, гнала, а теперь... – Да что Вы, Оля. Я ж сама. И стыдно перед Вами, пред матерью Вашей, а уйти не могу. Но здесь я сестрой его назвалась. Не знают ведь здесь... – Ох, а у меня, знаете, конец года учебного. А матери тяжко ездить. А Вы как же? Тоже ведь работа. – А я с почтальоншей из Клементьевки договорилась. Она день – у нас, день – у себя. А за хозяйством родня присмотрит. – Так Вы что, и домой не ездите? – Ольга удивилась. – Нет. Я тут, вон за больницей улица, угол у старушки сняла. Хорошая старушка, помогает, бульоны варит папе Вашему, травки запаривает. И она подробно рассказала, какие травки полезны сейчас ее отцу, и в глазах ее совсем не было той безнадеги, какая жила теперь в глазах матери. – Софья, Вы думаете, отец встанет? – Конечно, встанет, Оля! Конечно. Он сильный. И он идёт на поправку. И была в этих словах такая спокойная уверенность. Ольга и сама вдохновилась этой надеждой, шла по больничной аллее мимо кустов цветущей акации, вдохнула ее аромат и вдруг улыбнулась. Все же есть любовь, есть. И она тоже обязательно встретит ее, нужно только открыть сердце ей навстречу. Вот сейчас она понимала, что готова к этому. Почему-то только сейчас. А дома готовились к выписке. – И куда его, Оль? Куда класть-то будем? – суетилась Клавдия. – Мам, так к телевизору, конечно. Ему ж сейчас посмотреть захочется. Полежи-ка весь день ... – В зал? С ума ты сошла! Чего он тут лежать будет? А если люди зайдут, а тут горшки да лекарства. Нет, не дело это. – Какие люди, мам? Знают же все, что больной человек в доме, погоди уж с гостями-то. А в спальне ему одиноко будет, скучно. – Ничего не скучно. И чего годить? Не встанет уж все равно. Горе мне горе! В спальне пусть. Там не видит никто. – Да положи его уже в сарае! – вспылила Ольга, – У нас же там ему место! От этих причитаний матери становилось Ольге тоскливо. И однажды она не выдержала, призналась. – Мам, а что б ты сказала, если б узнала, что Софья эта заберёт его из больницы себе? – Ой! Ага, заберёт, как же... Жди. Это он с руками да деньгами ей нужен был. Говорят, всю хату ей там переделал. Отчего и хватил кондратий. А то ты не знаешь! Кому нужен инвалид безногий? Никому, кроме жены да детей... – Мам, а она там все время была. – Где? – мать упала на табурет. – Там. Сняла квартиру у больницы и ухаживала за ним. –Так ведь Татьяна, вроде, санитарка ухаживала. – Нет, Татьяна и сказала мне о ней. Сестра, говорит, ходит. Она там сестрой назвалась. Клавдия помолчала, потом хлопнула себя по коленям. – Ах ты, тварюга! На пенсию да инвалидность его нацелилась, значит. Вота ей! – и мать продемонстрировала кукиш. *** Наступил день выписки. Решили, что за отцом поедет Ольга и двоюродный брат Гена. Везли отца на скорой помощи. Мать оставили встречать его дома. Ольга знала, что Софья утром была в больнице, подготовила отца, простилась, а потом уехала уже к себе домой. Санитарка Татьяна поймала ее в коридоре. – Чтой-то сестра-то евонная больно плакала. Как будто прощалась с ним. Уж сестра ль она, а? – Плакала? – Да. И он ... Ох, девка. Не то тут что-то..., – качала головой санитарка. Долго пришлось ждать, пока приготовят документы отца. Гена ждал внизу. Ольга подвинула стул, наклонилась к отцу. – Пап, чего спрошу тебя. Послушай. Чего греха таить, беспомощный ты пока. Уход нужен. Поэтому спрошу, не таясь. А ты подумай. Ты б куда хотел поехать: домой или к Софье? Ольга смотрела на отца. По правовой щеке его поползли слезы. – Пап, пап. Не плачь. Хорошо все будет, чего ты? И домой с радостью, и ...– а у самой уж тоже в груди встал ком, подступили слезы. Она вытянула носом, – Ты не спеши, время подумать есть. С трудом шевеля левой стороной губ, отец прошелестел: – К Софье... Отца загрузили в скорую. – Нам в Милаево, – объявила Ольга водителю. Гена посмотрел на нее с удивлением, отец – с благодарностью. Ольга стукнуть в новую дверь Софьи не успела. С заплаканными, но распахнутыми от счастья глазами, опухшим, но одухотворенным надеждой лицом, дверь открыла хозяйка. Она увидела подъехавшую машину скорой помощи из окна. – Софья... Посчитаете, что сваливаем на Вас инвалида? Но Софья ее уже не слышала, она, озаренная внутренним беспокойством, сразу начала суету. – Поможете, Оль... Зашли в комнату. Софья стягивала с кровати белье, вдвоем они быстро перетащили с кровати на диван в большую комнату матрас, застелили свежим бельем. – Вот, так-то лучше. Хороший матрас. – А вы как же без матраса? Пружины ж там. – А... постелю чего, – Софья махнула рукой, она уже шла к машине скорой. И Ольга наблюдала, как молча понимают друг друга эти двое. Как счастливы оба без слов. Она не стала задерживаться, попрощалась с отцом, обещала приехать завтра, на скорой и уехала. Отец – в надёжных руках. – Мам, прости! – она обняла мать. – Чего ты? Чего? Где он? – Мы отвезли его в Милаево. Так будет всем лучше, мам. Всем. Клавдия была не согласна. Ругала дочь на чем свет стоит, ругала мужа, разлучницу, переживала – что скажут люди, жалела утерянные деньги. Но через несколько дней успокоилась. И теперь уж утверждала, что так ей и надо, этой любовнице. Хотела мужика увести – вот и получай, выноси за ним... А Ольга, чтоб мать не тревожить, конечно, и не докладывыла, что ездит к отцу с Софьей частенько. Не докладывала и о том, что отец сначала сел, а вскоре встал, что лицо его подтянулось и говорит он уже почти нормально. Не говорила, что к концу лета стал гулять он с палкой по двору и мастерить кое-что мелкое руками. И когда в очередной раз за ней увязался дворовый пёс Венька, не погнала его. И Венька остался со старым хозяином, вертелся теперь под ногами отца. А Андрей с Софьей вечерами сидели на старой черной скамье. – Эх, Софьюшка, да разве это скамья! Жаль, так и не успел за лето... Разве смогу я теперь скамью сделать? – Так ведь и следующее лето придет, окрепнешь. Куда нам спешить? А мне с тобой и на такой скамье хорошо. Она опустила ему голову на грудь, а он потихоньку перебирал пальцами ее волосы. Столько дел тут еще. Огороженный поломанной чугунной решеткой двор, с зарослями измельчённой мальвы, большой опавшей липой и черной старой скамьей – теперь их с Софьей дворик. И права Софья – столько времени ещё у них. Так хорошо было им вместе. У любви нет возраста...

Марина оцепенела, перестала стучать. А потом решила, что Светка врёт. Этого просто не могло быть. Она размахнулась и сделала вид, что бросает в них мяч, девчонки приосанились, прикрылись. – Врешь! – мяч она не бросила, сделала вид, что и внимания не обратила на эти глупые слова, развернулась и направилась со стадиона. – А вот сама увидишь, – крикнула ей в спину Светка и добавила уже тише, – Вот уж семейка! А у Маринки аж в глазах потемнело от слов этих. Как это? Как это – другая мама? Она вспомнила, как старательно отец выпроваживал ее в пионерский лагерь. Стиснула зубы. Этим вечером ни с кем она не разговаривала. – Марин, ты чего? Враки это. Ты ж знаешь – сплетники эти Самойловы, – уговаривала ее Иришка, одноклассница и подружка. А у Марины теперь потели руки при мыслях о доме. Как там? Неужели это правда? Не может быть! Мама умерла прошлой весной. Непонятно и неожиданно. Просто заболела, легла в больницу и вернулась уже в гробу. Все вокруг плакали, причитали, о том, что бедная ее мама слишком рано ушла. Жалели и ее. Но особенно плохо было бабушке Римме, Марина была с ней рядом. В тот день на похоронах людей было очень много. Они шли и шли, не давая побыть с мамой наедине, они заполонили двор и улицу. Они превратили прощание с мамой в шествие. Лишь потом пришло осознание, что мамы нет и уже не будет. Маринка до холодов бегала на кладбище, украшала мамину могилу цветами и молчала. Что говорить, если мама уже не услышит. Вопросов к маме осталось много. Так неожиданно она ушла ... Марина знала – маму будет помнить вечно. Они с папой – будут помнить и любить. На стену повесили ее портрет. Мама была обычной мамой... В меру старательной, в меру строгой, в меру жалеющей. Им с папой без нее было, конечно, плохо. Хозяйство шло вяло. К майским остались немытыми окна, подзапустился огород, хоть папа и старался. Даже куры погрустнели, хоть вроде ничего у них не изменилось. Но Марине казалось, что это временно – просто потому, что отец очень грустит по маме, а пройдет время и все наладится. О маме она говорила больше с бабушкой, чем с отцом. Бабушка Римма, мамина мама, жила на другом краю села, но Маринка бывала у нее частенько. После смерти дочери она сдала, но Маринку всегда привечала. – Ох, сирота ты моя. Как без матери-то теперь? *** Из лагеря их привезли на автобусе в райцентр. Встретила их сначала баба Клава, Ирина бабушка. Отец Марины опаздывал. Она обняла внучку, а потом и Марину. – Да-а, Мариночка! Бедненькая ты моя. Видать, такова судьба твоя сиротская. Ты уж постарайся – больно-то к сердцу обиду не принимай. Я вот тоже в свое время досыта натерпелась от мачехи. Мачеха-то ведь матерью никогда не станет, как не крути. И вроде ласковые эти слова должны быть приятны, но на душе от них стало горько и тяжко. Отец приехал на председательском уазике. Работал он агрономом. Раньше был он человеком жизнерадостным, весёлым. Но после смерти мамы как будто осел, ссутулился. Вот и сейчас Марина обратила внимание на его поникшие плечи и глаза, в которых таилась вина. Этот взгляд говорил больше, чем слова бабы Клавы. Правда всё – женился он. Они высадили по дороге Ирину с бабой Клавой и подъехали к дому. Окна чисто сияли, и сквозь стекла зеленели новые незнакомые цветы. Во дворе колыхались белоснежные простыни и висело ещё что-то яркое и незнакомое. Отец обернулся к ней. – Марин, там ... Понимаешь ... Я не очень хорошо поступил, что не сказал тебе обо всём заранее. Но ты должна меня понять. Дом без женщины – сирота. Мы же с тобой вдвоём не справляемся с хозяйством. Да и тебе нужна мама. – Мне? – Маринка подняла глаза, – Мне не нужна! Мне только моя мама была нужна. Больше никакая. Отец опустил голову, помолчал. – А ты попробуй. Постарайся привыкнуть к ней. Ульяна – хорошая женщина. С того самого момента, как услышала Марина это имя, стало оно ей ненавистно. Она насупилась, отвернулась... – Прогони ее, пап... Они встретились. Высокая, голубоглазая, стройная, с немного испуганной улыбкой, она торопливо шагнула навстречу, протянула руку. Маринка отвернулась, начала снимать обувь. Женщина засуетилась, стала ставить на стол тарелки, фрукты. На их с мамой стол! И голубая ваза с фруктами – мамина ваза. – Мойте руки, все готово. Сейчас, я быстро и чай заварю... Этой своей чрезмерной суетливостью, излишней угодливостью она сразу опротивела Марине. А потом в дом вбежала девочка лет пяти, немного растрёпанная и чумазая. Она мало походила на мать. Была смуглой, темноволосой с глазами – черными пуговками. – Женечка, ты опять лазала на черешню? Знакомься. Это твоя сестричка Марина. – Ох! – девочка вскрикнула на выдохе и, не разуваясь, кинулась к Марине, обняла за талию, прижалась головкой. Такая чужая и неприятная Марине девочка... Такие объятия были неожиданными. В одной руке Марина держала вилку, в другой – хлеб, она подняла руки и с удивлением смотрела на девочку. – Жень, Женечка, – видя неловкость ситуации, позвала дочку мать, – Ты даже не умылась. Ступай в ванную. Все сели за стол. Марина молчала, на вопросы о лагерном отдыхе не отвечала. Ела неохотно, глаза – на мокром месте. А потом и вовсе встала и, не сказав ни слова, ушла в свою комнату. За столом зависло неловкое молчание. Даже маленькая Женя ничего не сказала, только вертела головой, смотрела на мать вопросительно. Отец понурился ещё больше. И в комнате Марины было все как-то по-другому. Вещи в шкафу наглажены, постель – с новым бельем, на столе – порядок. "Она и сюда сунулась!" Маринку разбирало зло, она схватила подушку и бросила ее в стену. Из дома захотелось уйти. Она отсиделась, а потом вышла во двор, позвала отца. Он с новой женой убирался в сарае, и сейчас как-то по молодому перепрыгнул невысокую изгородь, подошёл к ней. – Я у бабушки буду жить! Я с предателем жить не хочу. Она развернулась, пошла к калитке. – Марин! – отец окликнул, но она не остановилась, шла дальше, – Марин, бабушка в больнице. Её дома нет. – Что? – она остановилась, оглянулась. – Да нет-нет. Ничего страшного. Просто планово. Ты ж знаешь – давление у нее, вот и легла. Послезавтра съездим. Сегодня-то уж была у нее Ульяна. – Ульяна? По мнению Маринки, как раз бабушка эту Ульяну должна ненавидеть больше всех, ведь она заняла место ее умершей дочери. – Да... Покушать ей отвезла, проведала. Погоди уж от нас уходить. Нету ее дома, – отец говорил это так спокойно, как будто совсем и не был против, чтоб Маринка жила с бабушкой. Так, значит. Она для него стала кем-то второстепенным, а "эта" ... Маринка чуть не заревела, повернулась и побежала прочь. Она направилась на кладбище. Вот только легче там не стало. Мама не могла дать совета. Маринка просидела там с полчаса и поплелась домой. И село уже не казалось таким родным и приветливым, и встречные люди смотрели на нее по-особенному. Да, она – сирота. Сирота, живущая с мачехой. Наверняка ее все жалеют. И почему-то сиротство ощутилось именно сейчас, когда в доме появилась "эта". Была она раньше в своем доме хозяйкой, а теперь в ее шкафы лезет эта тетка, мамиными кастрюлями пользуется, их заготовки достает из подвала и в их ванной полощет свою дочечку. А главное – папа... Он смотрит на нее совсем не так, как смотрел на маму. В отношениях мамы и папы не было ничего особенного, ничего такого любовно-романтичного. Говорили они о деньгах, о домашних делах, о работе, о соседях. Беседовали серьезно или со смешком, но как-то обыденно и естественно. А эту Ульяну папа слушает, подняв брови, вникает в каждое слово, и сразу бросается делать то, что она попросила. Он больше не любит маму! Это факт. А значит и ее, дочку свою, не любит. Теперь он любит "этих"... Прошло несколько дней. Маринка сидела в своей комнате. Она отказалась обедать вместе со всеми, хватала потом прямо из кастрюль, что придется, и по большей части, когда дома никого нет. Она отказывалась помогать в хозяйстве, собрала в сумки свои вещи. Она ждала бабушку. Правда, чтоб не умереть с тоски, ходила к Ирине, но и с ней не хотелось говорить об "этой". Её раздражали любые вопросы о новой жене отца, о делах домашних. Настроение было пакостным, и в конце концов с Ириной она поссорилась тоже. Маленькая Женя первое время пыталась с ней заговорить, показывала ей свои игрушки. А потом Маринка услышала, как мать говорит ей: – Дай Марине время. Время... Зачем ей время? Время не поможет. Они думают, что она привыкнет, а она не привыкнет. Вот – на стене висит портрет ее мамы, и нет и не может быть у нее другой. Она смотрела из окна, как Женечка пытается залезть на ее любимую черешню. Нога ее соскальзывала, а Маринка радовалась – вот и хорошо. Это ее черешня. Ульяна пыталась научить дочку работать тяпкой, но девчонка была совсем бестолковой. Маринка вдруг поймала себя на мысли, что очень завидует этой малявке. У нее-то как раз все хорошо: мама жива, да ещё и нашла ей хорошего папаню – её отца. Вернее, лишив её отца. Хотя теперь уж Маринка и сомневалась, что отец хороший – он предал память о маме ... Однажды увидела она в щелку, как эта тетка стоит перед маминым портретом. Она стояла минуты две, смотрела на маму, а потом протёрла по периметру портрет тряпкой. Маринку опять разбирало зло! Как смеет касаться она этого портрета! – Мариш, я пончиков творожных испекла, они у меня вкусные выходят. Все хвалят. Попробуешь? – заглядывала Ульяна к ней в комнату. – Я не ем творог. – Так ведь там не только творог, там... – Вы мешаете, неужто не видно? Я читаю! И вообще, отстаньте! И мамин фартук снимите! Это – не Ваш! – Маринка почти кричала. Отец вечерами звал ее к телевизору, и когда звал слишком настойчиво, она хлопала дверью, уходила на улицу. – Может всыпать ей? – услышала однажды. – Что ты, Витя! Тяжело ей, погоди чуток. Марина старалась по улицам вечерами не бродить, не сидеть на скамейках. Уже пошел слух по селу, что в их семье нету ладу. На нее оглядывались, шептались, жалели и осуждали. Но больше жалели. – Так, чай, заездили девчонку, – услышала она в спину. Хотелось обернуться и закричать: "Да никто меня не заездил! Пусть только попробует!" Маринка по проулкам уходила к реке. Там под бережком нашла она уютное место, смотрела на закат, на то, как садилось и никак не могло сесть солнце. Оно всё цеплялось за крыши домов, за деревья, а потом усаживалось, как яйцо на сковородке - горизонте и таяло. И долго ещё чувствовалось его присутствие на окрашенных свечением макушках деревьев. Однажды во дворе окликнула ее Ульяна: – Марин, ты не поможешь мне? – она взялась за один конец клеёнки на теплице и никак не могла завернуть его, теплица была высокая, нужна была помощь второго человека. – Нет. Марина шла со двора. – Марин, ну, зачем ты так? Я же ничего плохого тебе не сделала, – у Ульяны кончалось терпение. – Не нравлюсь? – Марина обернулась, шла спиной, смотрела с вызовом, – Так найдите себе другого мужика с хорошей дочкой, а лучше вообще без детей. А это, – она махнула рукой, – Мой дом! – А я думала мы с тобой завтра вместе к бабушке съездим. – Я с папой съезжу. Но папа к бабушке не поехал. – Работы много, Марин. Да и что мне делать в женской палате? Был я, неловко. С Ульяной чего не хочешь? Не кусается она. – С ней не поеду! Как ее только бабушка терпит! – Терпит как-то. Бабушка – женщина мудрая. – А я, значит, дура набитая, да? – Ну, не такая уж дура... – А ты ... ты... ты – предатель! Ты маму предал! Я тебе никогда этого не прощу! Она убежала в свою комнату, уткнулась в подушку и долго плакала. Плакала до опухших глаз, жалея себя. К ней в комнату потихоньку вошла Женя, села в ноги, косилась на нее и играла в свою куклу. – Ты чё тут? – шмыгала Маринка, пихала ее ногой. – Просто так, – отвечала девочка. – Вот и иди отсюда, раз просто так, – гнала Маринка, но не очень настойчиво. И Женя не ушла, осталась сидеть, расчесывая свою куклу. А Маринка больше не гнала ее, было не так одиноко, когда девчонка сидела тут. Наконец, бабушку выписали. Марина собрала сумку и направилась к ней. И вдруг навстречу – компания девчонок во главе со Светкой Завьяловой. – Ой, привет, Марин. А чего не выходишь? – Смотрите-ка, она с сумкой. Ты чего, из дома ушла? – Дело не ваше..., – она не останавливалась, шла мимо. – Ну, чё ты, Марин. Думаешь, мы не понимаем, – начала Светка, – Знаем мы твою новую мамашку. У нее у самой ни кола, ни двора. Нищая. Она ж жена бывшая дядьки Лени моего. Бабка моя сразу ему говорила, что нечего на ней женится, а он не послушал. Теперь вот на шею папке твоему девчонка ее. – Мне все равно! А вам уж и подавно. Суете нос ... – Маринка задержалась лишь на миг. – Оой, ой! Да и пожалуйста. Нужно очень. Жить не умеете, так и не будет ничего хорошего. Если всех нищих подбирать... Дальше Маринка уже не слышала. Шла извилистой тропкой меж домами, тащила сумку. И злилась не на девчонок, а опять на отца и на "эту"... Бабушка встретила ее, как всегда, тепло. Обняла. Увидела сумку и пустила слезу. – Бабуль, я к тебе навсегда, – выпалила Марина. – Навсегда? – выдохнула бабушка и ничуть не удивилась. Просто села тяжело на табурет, положила на колени руки. И только сейчас Марина заметила, как бабушка сдала. Она всегда была крепкой, хозяйственной. Праздной жизни не видела, работала, как заговоренная. Но брали свое годы, да и смерть дочери ее подкосила. Сейчас сидела она устало, смотрела на внучку с любовью и нежностью. – Бабуль, ты чего? Не выздоровела что ли? – Так ить... Нет, поправили меня, конечно. Только ведь, годы, Марин. Поутру еле встаю. Ем не помногу. Думаешь до беды-то далеко, но горе в том, что беда тоже не стоит на месте, она навстречу летит: ты – шаг, она – сотню. Вот и расхворалася. Спасибо вот папе твоему, да жене его новой. Не дали пропасть ... – Этой!? Баб, она же... Она ж теперь там хозяйничает, понимаешь? Мамин фартук даже надела. Как ты можешь? Она ж вместо мамы теперь... Бабушка смотрела на нее чуть наморщив лоб. – Ну, что ты, дорогая. Разве маму кто заменит? – Так почему ты с ней...ты с ней... И папу ты простила? – Послушай, девочка моя милая. Ульяна-то – женщина добрая. Ей ведь тоже нелегко, она не знает, как к тебе и подступиться. – А не нужно ко мне подступаться, пускай валит со своей доченькой, – Марина говорила уже не со злобой, а с обидой и большим желанием высказаться. Бабушка вздохнула. – Давай-ка поедим, – хлопнула себя по коленям. Она тяжело поднялась, начала накрывать на стол. Марина помогала, но как-то совсем без настроения. Она так надеялась найти поддержку, единомыслие. Пожаловаться и погоревать вдоволь. Но вот и бабушка ее не понимает... На плите заклокотало, зашипело, сладко запахло тушеными овощами. Бабушка наложила капусту в мисочку, топала в перевалку то к печке, то к столу. А Марина расстраивалась всё больше. Жить у бабушки она собиралась во врагах отцу и Ульяне. А оказалось, что бабушка совсем и не хочет с ними враждовать. – Баб, а если б, допустим, мама жива была, а отец бы с "этой"... И они б развелись. Ты б что? Тоже б с ней дружила? Бабушка улыбнулась. – Не-ет. Наверное б, не дружила. Руга-ала б почём зря! – Ну вот! А ведь получается, что он ее предал теперь. Забыл да и всё, как будто не было. А она ведь дочка твоя. Я б на твоём месте... – Ой да, сплюнь, – бабушка махнула полотенцем, – Место мое незавидное. Вот только думаю, что Ульяна б в разлучницах-то не оказалась. Не такая она. – Такая, такая! Знаешь, как глазки папке строит. Противно... Мама никогда ... – Не видела ты маму раньше. Кокетка та ещё была. Сама отца твоего окрутила. – Мама? – Да-да. А Ульяна-то замужем уж была. Долго с мужем жили, поди лет десять. А вот деток Бог не давал. Знаю я семью-то их, куда замуж она вышла. Родственники их тут у нас живут. Свекровь и сестра мужа рОдная. – Это Завьяловы что ли? – Оне-е. Знаешь уж? – Светку встретила. Как это детей Бог не дал? А Женька? И бабушка рассказала, что Ульяна жила с мужем в Кирове. А вот четыре года назад умерла ее сестра, оставив годовалую Женю. Забрать ее было некому. Вот и взяла Ульяна девочку себе. Да только семье ее мужа это не понравилось. Родня взбунтовалась: бабка, да и все Завьяловы. Да так, что начали давить. Настроили и Леонида против девочки –"нахлебницы". Дескать, сама жена родить не может, так чужого притащила. Выбор у Ульяны был таков: либо ребенка отдавать в приют, либо уходить вместе с ним. Ушла... В комнату общежития сестры ушла. Было трудно одной с ребенком, и, хоть и имела высшее инженерное образование, устроилась в детский сад нянечкой. А уж потом ее приметили, и стала она заведовать в детсаду хозяйством. А однажды приехала по хозяйственной части на склад в Кирове, случайно пересеклась с отцом. Там и познакомились. И было это меньше полугода тому назад. – Так Женя получается тоже сирота? – Так ведь матери не стало, отцу – не нужна. Выходит – круглая. Только ведь, какая она нынче сирота, если Ульяна за мать ей, а папа твой – за отца теперь. Марина никак не могла уснуть. Бабушка тоже, видимо, не спала. Она вздыхала, вставала и покашливала. И уж когда начала Марина дремать, разбудил ее стук в дверь. Отец? Наверное, за ней пришел... Зашаркала ногами бабушка. Марина пыталась услышать хоть что-то. Нет, это был не отец. Пришла Ульяна. Марина слышала плохо, долетали лишь отдельные фразы. – Спит, спит ... , – ответила бабушка. Значит говорили они о ней. Марина тихонько спустила ноги с постели, подкралась к двери. – Витя уснул, я Женьку уложила, и к Вам. Бабушка отвечала глуше, Марина ее не слышала. – Нет, тёть Римма, не выходит дела, – вздыхала Ульяна, – Я к Ксении Изотовне ездила. Берут меня назад... .... – Завхозом не возьмут. Няней пойду. – Не спеши, Ульян... – Так ведь скоро месяц. Плохо ей, тёть Рим. Страдает она. Чего ж мучать-то? Вот и к Вам ушла. Разве дело это? Там же дом ее. – Да-а. С Женей ведь не так было. Да? – Так она маленькая ж была. И не поняла, что матери не стало. А тут другое совсем. Видать, не примет она... – Так ведь разе дети решают за взрослых? Ульян... – Уж не ребенок она. Понимает всё. Хотела я, да, видать, не судьба ... Утром уж скажу ему. Что-то сверкнуло совсем рядом, и Маринка перескочила к постели. Тихонько, чтоб не скрипнули пружины, легла. Грянул гром. А вскоре брызнул дождь, заглушил разговор стуком по подоконнику. Марина лишь услышала, как хлопнула дверь. Бабушка звякнула чашками и затихла. И тут она резко поднялась, несколько секунд просидела в постели, а потом вскочила, прямо на ночную рубаху натянула олимпийку, штаны. Вышла в коридор. Сунула ноги в босоножки, открыла дверь. И тут из комнаты вышла бабушка. Конечно, не пустит она ее ночью на улицу, на такую даль, да ещё и под дождь. Конечно, остановит. Но бабушка подошла, сняла с вешалки старую свою курточку. – Зонт-то я Ульяне отдала. Вот, голову прикрой. Вон как лупит. И Маринка была благодарна ей за то, что не держит, и ни о чем не спрашивает. Улица была темна, дождь мелкий, наверняка, долгий. Сперва она шагала крупно и быстро, потом побежала по лужам, не видя их в темноте. Чавкала под ногами и в босоножках вода, но Маринка не замечала. А ночь таилась за каждым кустом и сараем, синие тени таились у еловых стволов и в подлеске. Она спешила домой, и боялась своего неожиданно принятого кардинально-нового решения – попробовать жить с новой матерью. Как объяснит она это ей? Что скажет? И правильно ли поступает? Она бежала, дождь лил, ноги то и дело попадали в канавы. Маринка никак не могла сосредоточиться, но вспоминала взгляд бабушки, взгляд маминой мамы – бабушка не сомневалась, не страшась прежних своих опасений, пустила ее темной ночью одну. Потому что дело было важным, важнее всего. А значит – все верно. Она промокла, замерзла. Дом был закрыт, окна – темные. Она сейчас постучит и разбудит всех. Только сейчас пожалела: зачем она побежала сюда ночью? Надо было дождаться утра. Но она так не хотела, чтоб Ульяна утром объявила папе, что уходит. Марина держалась за ручку двери и никак не могла собраться с духом – постучать. И тут услышала, что к двери кто-то подошёл. – Кто там? – голос Ульяны. – Это я, – произнесла Марина. Дверь отворилась. – Мариночка, чего ты? Ох! Промокла ведь ... Они стряхивали куртку, Марина переодевалась, Ульяна наводила чай с медом. А когда уселись за стол, Марина, заботливо накрытая одеялом, наклонившись к чашке, тихо сказала: – Не уезжайте. – Что? – Ульяна чуть нахмурилась, – Ты слышала? Или... – Слышала, но не всё... Немножко... Бабушка сказала, что Женя вам тоже не родная. – Не родная? Да какое там... Родная. Роднее не бывает. Теперь уж дочка. – Я вот и подумала: может и я смогу, – говорила Марина неуверенно, глядя в чашку. Ульяна помолчала. А потом протянула руку, положила на плечо Марины. – Ты мамы своей дочка. Ею и останешься. А я просто постараюсь помочь нам всем стать чуток счастливее. Хорошо? Марина кивнула, а потом кивнула и добавила: – А фартук-то берите мамин. Чего ему висеть? Утром Марина учила Женю лазать на черешню. Ульяна качала головой, ругала обеих. А в понедельник Марина сама повела Женечку в садик. Та прыгала всю дорогу, болтала без умолку, так рада была этой дружбе. – Ох ты! Маринка! Говорили ж ты к бабке от мачехи сбежала, – ей встретилась мать Светки Завьяловой – Катерина. – Кто говорил? Света? – Да нет. Так. Люди..., – глаза отвела, дочь не выдала. – Ну так, передайте людям, что не сбежала. Что сестра у меня появилась и мама вторая. – Да? Так и хорошо. Только рады будем, – косилась Катерина на нарядную Женю. Именно из-за того, что привела Ульяна эту девочку, расстался брат ее Лёнька с Ульяной. Дура-баба, такого мужика потеряла! Да и дом богатый оставила. И вот поди ж ты... Другого подцепила. Считай – второго человека в колхозе – агронома. Но ведь думали, не сладится у них – Маринка уж больно характерная. Только об этом и болтали. Не получилось у Ульяны, мол. Так ей и надо. А оказалось – ошибались они. И стало от вида этих дружных девчонок как-то нехорошо на душе, как будто помоями облили всё их семейство. А Марине было всё равно. Сейчас жизнь ее опять стала ясной. И привыкать к ней было не так уж сложно. Через пару дней они вместе с тетей Ульяной пошли на могилу мамы. Ульяна ловко убиралась там, гораздо ловчее, чем убиралась сама Марина. – Ты поговори с ней, Марин. А я пройдусь. – Поговорить? Как это? – Разве ты не говорила никогда? – Нет... – Тогда самое время начать. Поговори. Мамы все слышат и видят. Расскажи ей о себе. Ты почувствуешь... Она ушла, а Марина долго молчала, глядя на мамин портрет. Чего говорить-то? А потом вдруг, как прорвало: заговорила часто, сбивчиво и обо всем сразу. О том, что накопилось в душе, о том, как скучает, как жалеет, что нет ее рядом. Об отце, о бабушке и об Ульяне. Слезы текли по ее щекам сами по себе. А мама смотрела, улыбалась кончиком губ и, казалось, была рада, что слышит дочь. На обратном пути Маринка сама схватила Ульяну за руку, а та сжала ее ладонь и положила себе под локоть. – Все хорошо будет, дочка. Всё у нас сладится.

- Как же не хочется снова сидеть летом дома, в квартире, - жаловалась Надежда соседке, - и мои не приедут… - А ты поезжай на дачу в деревню. Вон сколько домов предлагают недорого и недалеко от нашего города… - посоветовала соседка и предложила телефон своей коллеги, которая как раз сдавала такой домик. Надежда ухватилась за эту идею, и вскоре, как только потеплело в последние дни апреля, дозвонилась хозяйке дома и поехала смотреть дачу. Деревня находилась в трёхстах метрах от шоссе, в пятнадцати минутах езды от города. - У нас тихо, деревня спокойная, - рассказывала хозяйка, - в основном дачники живут и только несколько домов – местные, есть и фермер, у которого все берут молоко, творог, яйца. Вам понравится. Домик Наде действительно понравился. Он был чистый, маленький, с баней в саду, с большим огородом и колодцем рядом с домом. - Красота… - не удержалась Надя, - и сколько же это будет стоить в месяц? Владелица дома назвала смешную цену, покрывающую расходы на электричество и баллон газа. - Сажайте, сейте, и за домом приглядывайте, мне этого достаточно, - улыбнулась она и отдала Наде ключи. - В таком случае я арендую на всё лето и осень, - попросила Надя, - хочу огородом заниматься. С началом сезона, в мае, Надежда уже приехала жить на дачу. Только начинали съезжаться в деревню люди из их городка, из столицы, из Петербурга. Зазвенели голоса детей в округе, чаще слышался лай собак и говор соседей на крылечках. А Наде досталась старенькая соседка. Дарье Петровне было под восемьдесят лет. Она, чуть прихрамывая, выходила на крылечко, здоровалась по утрам с Надей и виновато говорила: - Вот ведь мне не повезло. Радикулит привязался. Начала картошку сажать и простыла...Даже и не всё посадила, что хотела, но теперь делать нечего. На бабе Даше была фуфайка, несмотря на тепло, а обута она была в обрезанные валенки на резиновой подошве. Они познакомились ближе, и Надя узнала, что есть у бабушки сын, живёт с семьёй в Подмосковье, но каждое лето приезжает её навестить, хотя и сам уже немолодой, но помогает по огороду. - Сколько раз они меня к себе звали, а я не еду. Боюсь. Жить с ними в квартире – даже подумать страшно. Чуть захвораю, и сдадут в больницу или дом престарелых… А сюда уж точно мне никогда не вернуться. А я хочу тут, в своём доме помереть… - говорила она. Надя успокаивала женщину, и тоже обещала приглядывать за ней, и когда ездила в город, всегда привозила ей лекарства и гостинца. Дом у Дарьи Петровны давно не видел ремонта. Всё было стареньким под стать хозяйке. - А для кого тут ремонты делать? – спрашивала Дарья Петровна Надю, - я скоро помру, а мне и так живётся хорошо. Да и некого у нас просить-то… Фермер Васька весь в заботах, а остальные – старики или дачники… Огород в этом году у Дарьи Петровны остался не засаженным. И она переживала. Уже в конце мая, управившись со своими запланированными посадками, вскопала Надя и бабушке три гряды, и посадила подрощенную рассаду свеклы и капусты. - Ну, вот, - улыбнулась Надя, - теперь и ваш огород стал веселее смотреться… Одно не нравилось Наде, что собака у соседки была на цепи. - И что это ваш сторож Шарик на цепи да на цепи? Вы его и не отпускаете погулять? – спросила Надя, - бедолага… как в тюрьме. - Так собака это. Он же сторожит. Куда ему носиться по всей деревне-то? – удивилась Дарья Петровна. Однако Надежда вымолила амнистию старому псу. Он был ласковым и совершенно безобидным. Надя поправила калитку у бабы Даши, чтобы всё было на запорах, и Шарика пустили жить во дворе, без цепи. Пёс не сразу привык к такому счастью, и частенько сидел снова возле будки, особенно когда ждал своего обеда. Но скоро он освоился, стал бодрее, вилял Наде хвостом, как только она приходила к ним во двор и прижимался к её ногам. Надя всегда приносила Шарику остатки своего супа, положив в него кусок булки. Были у бабы Даши и два обычных камышовой расцветки кота. Один старенький, а второй чуть помоложе. Они тоже получали от Нади каши с молоком, и так быстро сообразили, что их новая соседка – добрая женщина, что стали уже и сами наведываться к ней во двор, и ждали у крыльца угощения. А Наде это было на руку. Она очень боялась мышей, и стала пускать старичка-кота к себе в дом. Он шёл как хозяин, ложился на половичок посередине кухни, не был таким пугливым. Второй кот, что помоложе, побаивался заходить в дом, но с крыльца не уходил, пока Надя не угостит его. Дарья Петровна души не чаяла в соседке, потому что давно не видела столько внимания к себе. - С местными двумя женщинами я чаще зимой встречаюсь, а летом нам всем некогда, сидим в огородах, а после отдыхаем по домам. А дачники нами не интересуются обычно. Кто мы для них? Старые бабки…А вот, ты очень внимательная, Наденька. Спасибо тебе. Не только меня обласкала, а хвостатых моих всех балуешь… - благодарила Дарья Петровна. А Надежда трудилась на своих грядках, ходила с дачниками в лес за ягодами и грибами, варила варенье, и не забывала навещать каждый день бабу Дашу. - И как вы живёте без телефона? – спрашивала Надя, - а если заболеете, или срочная помощь нужна будет? - Так ты меня сейчас выручаешь. А когда тебя не было, мы с нашими старожилами делали всегда обходы. Вроде переклички: жив? Здоров? Поговорим о том, о сём, и душа спокойна. А телефон у нашего фермера есть. У Васи есть все номера наших родных, и моего сына тоже. Он им звонит, если надо. И они ему звонят, обо мне спрашивают. Вот так и живём. Он у нас вроде – связной. Шло лето, Дарья Петровна чувствовала себя лучше, и тогда сразу её можно было увидеть в саду. А если ей нездоровилось, то Надя сама шла узнавать, как дела. Шарик служил сторожем на два двора, полюбив Надю, как свою вторую хозяйку. И коты уже прижимались к ногам Нади, как только она садилась на ступени крыльца отдохнуть. Близилась осень. Надя сняла свой урожай, и перевозила его частями в город, устроив на своём застеклённом балконе хранилище. Она уже собиралась покидать свою дачу, но привычка заботиться о соседке, её собаке и котах не отпускала её окончательно в город. Но всё-таки она отдала в начале октября ключи от дома, а сама каждые выходные дни приезжала навещать свою старенькую подругу. - Коты по тебе скучают, - рассказала однажды баба Даша, - старый так на твоём крылечке и сидит целыми днями. Вот, дурачок, ждёт, когда ты выйдешь…Кашу вынесешь… Слова эти так тронули Надю, что она позвала старого кота и взяла его на руки. Кот замурчал, а Надя почувствовала, что он стал совершенно лёгким, так исхудал. - Так он и не есть ничего, привык к твоим кашам на молоке. А моя еда ему не нравится. Я то супу им налью, то остатки макарон с маслом дам, поедят немного и глядят: нет ли чего повкуснее? – ворчала баба Даша, - я ем, а они не хотят… А где мне им всем мяса набраться, когда я и сама его не каждый день вижу? - Молодой наверняка мышей ещё ловит, а старому уже не поймать. Он и видит плохо, и слышит также… Разрешите мне его в город к себе взять? – попросила Надя, - а то ведь сдохнет тут зимой. А мне его жалко. - Да бери, вот только заботы тебе с ним… - кивнула Дарья Петровна. Надя тут же придумала посадить кота в свою дорожную сумку на змейке и уехала на автобусе в город уже с котом. К квартире старичок привык не сразу. Он обошёл её всю, осматриваясь, и ища глазами Надю, а она то и дело гладила его, и сажала в низкую коробку с половичком. - Вот тебе лежанка, отдыхай, а в туалете твой ящик с песком. Будем привыкать к городской жизни, да, дружок? Неделю Надя следила за котом. Буквально носила его на руках в туалет, и хорошо кормила. Назвала безымянного прежде кота Мишкой, и так они благополучно зимовали вместе, будто давнишние друзья. Надя звонила фермеру Василию, справлялась о здоровье Дарьи Петровны, и посылала ей приветы, обещая приехать. От него она узнала, что Дарье Петровне исполнилось восемьдесят лет, к ней оформили социального работника, женщину, которая теперь регулярно наведывается к ней и привозит необходимые лекарства и продукты. Как только весна растопила снег и сошла талая вода, Надежда снова поехала в деревню. - И как же я рада тебя видеть, Надюша! – ещё издали приветствовала её Дарья Петровна, - наконец-то снова свиделись! Как там мой кот? - Он в полном порядке, - сообщила Надежда, - вы его не узнаете! Станет потеплее – приедем вместе. Я на этот год опять хочу дачу брать. И действительно, когда в начале мая Надя привезла Мишку, баба Даша, взглянув на чистого, полноватого кота, с недоверием спросила: - Да он ли это? Вроде как другой… - Говорила же – не узнаете. Раскормила. Это тут он был на службе, а там, в городе – барином жил, на диване нежился да спал, - рассмеялась Надя, - думала, что помрёт хоть в тепле и в уходе, а он даже помолодел и помирать не собирается. И уж лето пусть поживёт тут со мной, а зимой я его снова домой отвезу… Так и стала Надежда ездить на свою дачу постоянно. Выкупила она её совсем недорого, в рассрочку, и жила с апреля по ноябрь включительно. И только с наступлением постоянных морозов уезжала в город, прихватив своего Мишаню. Сын Дарьи Петровны вышел на пенсию, и уже каждое лето приезжали они с женой к матери на свое й машине, и занимались огородом, подремонтировали баню, покупали и складывали дрова. Дарья Петровна повеселела, как и её старый кот, поправилась, сын не разрешал ей хвататься за тяжёлую работу, и уговорил зимой уезжать с ними в городскую квартиру. И собаку с котом с собой забирали. Так и стали встречаться теперь после зимы баба Даша и Надя в деревне только весной, но радовались, что снова начинается тёплый цветущий сезон, который они будут все вместе.

- Хорошо, я один поеду, мне не отдыхается, когда матери плохо, - согласился Алексей. Знал, что Даша его отходчивая и совестливая. Поворчит, поноет, что другим бабушки помогают, а тут и с детьми забот хватает, да ещё и к матери надо мотаться в деревню без конца. Хотя она и не такая уж и старая...Поехали в субботу утром, мать узнав по телефону, что к ней едут, обрадовалась, упросила на ж д станции рассаду купить, у неё своя рассада пропала. Жаловалась, что даже рассада у неё не растёт, ну всё из рук валится. Да ещё и пёс дворовый Вулкан заболел, а кот их старый Кузьма весну почуял, опять с кем то подрался, еле ноги домой приволок! - Ей бы наши заботы, делать нечего, вот и хандрит! Коты, собаки, рассада эта никчёмная, лишь бы значимость свою показать, да заставить к ней опять ехать! - раздраженно бубнила себе под нос Даша. Опять не выспалась из-за того, что к свекрови ехать пришлось, выходные насмарку. Но у железнодорожной станции Даша сама пошло выбирать рассаду у бабулечек, что ею торговали. Выбрала самую хорошую, крепкую, не переросшую, Мария Поликарповна довольна будет. Даша к матушке, к матери мужа, вообще то хорошо относилась. Они со свёкром Василием Ивановичем люди простые, добрые были к ней, когда она за их Лёшку замуж выходила без жилья и без гроша в кармане. Приняли её сразу, без косых взглядов, без упрёков. Беременную её работой не нагружали, а матушка ей ноги даже массировала. У Даши отёки были сильные, когда она старшую их дочь Риту носила перед самыми родами. Да и младший их сын Гриша, когда на месяц раньше родился, матушка не квохтала, что мол такие не жильцы. Не ворчала, как бывает, что городская невестка больного внука родила. Терпеливо Гришу досматривала, с рук не спускала, молитвы шептала. А однажды, когда Гриши вдруг начались судороги усмотрела, ночью всех подняла, скорую вызвала, спасла внука. Даша это всегда помнила, но сейчас сердилась на то, что Мария Поликарповна после ухода мужа совсем скисла, всё у неё из рук валится. Да ещё и подругу её старую закадычную Зинаиду тоже Господь прибрал, а дом её родственники продали. Тут уж и совсем одиноко стало Поликарповне, не привыкла она одна. Умом понимает, что и так два раза в месяц к ней сын с невесткой приезжают, а ей всё равно этого мало и тоскливо... Даша разохотилась и купила не только то, что Мария Поликарповна просила, но и на свой вкус цветы многолетние. Посадит их у крыльца, чтобы матушке на душе повеселее было. Гриша конечно с ними увязался, любит он к бабушке ездить. Он же и заметил старушку, которая сошла с проходящего поезда с большим баулом на колёсиках. И теперь пыталась по лестнице с платформы спуститься. - Я пойду вот той бабушке помогу, у неё сумка тяжёлая, - крикнул Гриша. Он у них такой, жалостливый и внимательный. Рита носом в уроки уткнётся, а Гриша чуть что - сразу помогать бежит. Старушка дрожащей рукой держалась за поручень, а другой пытаясь удержать свой баул на колёсиках, еле тащила его по ступенькам. Люди спешили, обегали со всех сторон бабушку, а она растерянно озиралась. Постоит, отдохнёт, и ещё осилит несколько ступеней... - Бабушка, давайте я помогу, - подбежал к ней Гриша. Даша с Алексеем это увидели и Лёша пошёл на помощь сыну. Общими усилиями они свели бабушку с лестницы, а она то и дело причитала и благодарила, - Дай то вам бог, я уж и не чаяла спуститься, теперь то я сама. - А вам далеко? - спросил Лёша. Даша от улыбки не удержалась, Гриша ведь в отца добрый, она и не сомневалась, что Лёша наверняка предложит эту старушку подвезти. И точно, через минуту муж уже грузил в багажник бабушкин баул и усаживал её на заднее сидение, приговаривая, - Да ей автобус два часа тут ждать, а она к нам в Лапушки едет, сам бог велел подвезти, - стал объяснять он Даше, но по её улыбке понял, что она не сердится. Дашка у него душевная, просто тоже на работе устаёт, вот и бухтит. - А что же вы одна поехали? - стала расспрашивать бабушку Даша, но старушка видно слышала плохо, да и устала. Переспрашивала, сесть никак удобно в машине не могла, видно не привыкла. И только когда они уже почти приехали в Лапушки, удалось узнать, что она к своей сестре троюрОдной Зинаиде Матвеевне приехала. - К бабе Зине? Так она же... - Даша осеклась и на Лёшу посмотрела многозначительно. Ведь померла год назад баба Зина, чужие люди в её доме живут, как сказать об этом старушке? - А вы когда поехали ей хоть звонили, или родные ваши? Надо же было договориться? - попытался уточнить Лёша. Вдруг это другая Зина а бабушка ошиблась? Но она сразу поняла, что это её Зина, охнула, слезинки тут же покатились, она отвернулась, платок с головы сняла, слезы вытерла, чтобы не видали, - Да какие такие родные? Они ж меня хотели в казённый дом, а я собралась и поехала к Зине. Они только обрадовались, езжай говорят, зажилась тут и всем надоела, - вытирая лицо платком и не глядя от стыда на Лёшу и Дашу, плакала бабушка. - Так, ясно, на произвол судьбы вас значит кинули, говорите адрес, я с ними разберусь, - Лёша даже кулаки сжал от такого бессердечия. - Не надо, не нужна я им давно, лучше помереть чем вернуться, - стала умолять их старушка. - Тогда может надо родне Зинаиды Матвеевны сообщить? - предложила Даша. - Да кому такая обуза нужна, коли сыну своему не надобна? Не надо меня пристраивать, пойду при церкви хоть какой прислуживать, авось не прогонят. Я и петь могу, да что угодно, - старушка с таким отчаянием это сказала, что Лёша больше не стал ничего ей говорить, лишь одно предложил, - Ну тогда с нами идём, в этом доме матушка моя живет, отдохнуть с дороги надо, поесть, а там видно будет. - Вас хоть как зовут, а то мы и не спросили? - поддержала предложение мужа Даша. А Гриша так вообще сильно обрадовался, - бабушка Галя, давай руку я помогу тебе из машины выйти! Идём к бабе Маше, вот она обрадуется, они же с бабой Зиной подругами были. А твою сумку папа в дом притащит. Мария Поликарповна увидела, какая к ней делегация идёт и суетится начала. А когда стало ясно, что это сестра троюродная её подруги Зины, так Поликарповна сразу в слёзы, Галина Ивановна тоже. Обнялись тут же, а матушка ей пообещала на могилку сестры её Зины на завтра сводить, чтобы поклониться. Через день матушка заявила, что вообще Галину Ивановну не отпустит никуда. Дом у неё большой, на горе у них церковь есть, в саду и яблоки, и груши, и вишни растут, зацветут скоро. - Вона сколько рассады нам Дашенька привезла, вместе будем сажать, - распорядилась повеселевшая Поликарповна. И целый день только и слышно было, - Маша, я коту твоему обрезки мяса дала, пусть поправляется. - Галя, не моему, а нашему, привыкай! - Маша, а я смотрю ты смородины отростки прикопала, сажать не пора? - Отдохни, Галя, успеется, ты лучше глянь, какую я тебе перину нашла, будешь спать, как королевишна! Ожила матушка, с Галиной ей не до хандры, не скучно ей. И о жизни есть с кем поговорить, и дела переделать в четыре руки споро получается. А уж баба Галя как рада, она нашла себе такую родню душевную нежданно-негаданно. Гриша на лето скоро приедет, у него в деревне теперь две бабушки - баба Маша и баба Галя. И даже Рита в деревню собирается, ей бабушка Галя тоже очень понравилась, она так петь умеет - заслушаешься. Вскоре совсем неожиданно у Алексея на работе дела пошли в гору, его и в должности повысили и оклад вырос почти вдвое. Да ещё и Рита порадовала, поступила учиться на бюджетное место, вот повезло! Даша сразу нашла объяснение их везению, - Это Лёша потому, что ты собраннее стал, да за мать перестал тревожиться. Может конечно и поэтому, но ещё и так говорят: Всё возвращается, добро - добром, зло - злом. Сколько отдаёшь - так и получишь. А уж если бескорыстно, от всего сердца добро делал и награды не ждал, то оно вернётся многократно и в самый неожиданный момент... Не бойтесь делать добро...

Долго ещё будем переплачивать за ЖКХ? ЛДПР вышла к ФАС с пикетом и потребовала вернуть людям 103 миллиарда рублей Активисты ЛДПР провели пикет у здания Федеральной антимонопольной службы в Москве. Требование простое: вернуть россиянам 103 млрд рублей, которые, по данным ведомства, были переплачены за ЖКХ в 2023–2025 годах из-за неправильных расчётов. ЛДПР уже обращалась в ФАС с требованием вернуть эти деньги непосредственно плательщикам. Однако в ведомстве заявили, что прямого возврата не планируется: переплату могут учесть при сдерживании тарифов в будущем. «Почему государство позволяет обворовывать людей? Фактически ФАС считает достаточным «возвращать» переплаты косвенно — через снижение тарифов в будущем», — заявил лидер ЛДПР Леонид Слуцкий. В партии настаивают: сначала верните людям то, что они уже переплатили, а потом говорите о новых тарифах. Этот вопрос станет одним из направлений всероссийской акции ЛДПР «За что мы платим?», в рамках которой партия проверяет работу коммунальщиков по всей стране. Особенно чувствителен рост платежей для пенсионеров. Поэтому борьба с завышенными расходами на ЖКХ — часть большой работы ЛДПР по защите старшего поколения, которая отражена в программе «Пенсионеры России».

Да мне всё равно! Слышите вы? Мне всё равно! Ритка, моя девчонка, та, с которой я впервые в жизни вообще поцеловался, та, при виде которой у меня дрожь по телу и трудно дышать, если она стоит рядом, так вот, Ритка вдруг связалась с этим Чибисовым, да так, чтобы я видел. Хотела позлить? Спровоцировать? Ждет большего? Но я пока не готов! Надо ж как–то ступенчато, надо найти хату, как–то морально подготовиться… Чибисов, поди, всегда готов! Меня даже передернуло от этих пошлых мыслей, я сплюнул, но получилось, что на свой же кроссовок. Вот засада! Это как будто мир плюнул мне в лицо. Сначала поманил, попрыгал передо мной, подразнил, а потом дал шлепок, отвесил оплеуху, да так звонко, что до сих пор зубы ноют. Или они ноют от Чибисовского удара? Без разницы. Всё! Хватит! Хватит!.. — Что? Что хватит? Хватит — не хватит, а снег сам себя не уберет! — услышал я сбоку, вздрогнул. Наверное, я думал вслух, говорил всю эту чушь в голос, раз наш сосед, дядя Женя, так на меня смотрит. Надо же, я дошел до дома… А ведь хотел гулять до тех пор, пока совсем ни замерзну, как когда–то в детстве, когда получил за контрольную двойку и думал, что отец будет ругаться. Я тогда болтался по морозу долго–долго, а когда пришел домой, оказалось, что родителей там нет, они уехали в театр, а я, глупый, забыл. Зря только морозился… — Так чего хватит–то, а? Никит, ты не в себе что ли? — Дядя Женя остановился, оперся руками о кончик черенка огромной, оранжевой, как спелый апельсин, лопаты. Он раскапывал свой огромный черный джип, наверное, опять поедет на дачу. Говорили, что у «Женька», как звал соседа мой отец, дачка на Рублевке, огромный дом – сруб, баня, гостевой домик для «дамочек» и даже бассейн. Но так только говорили, что там у него на самом деле, никто не знал. Евгений Александрович, одинокий, занятой человек, о себе не рассказывал, в гости не звал. — В себе! — пнул я ногой ледышку, сморщился от боли. Ледышка оказалась сильнее меня, нога заныла, пальцам стало неприятно, как будто их кололи иголками. И что я поперся гулять в кроссовках? Как скажет мама, головы на плечах у меня нет. Да, её там нет уже давным–давно. Вместо головы — котел любви, огромный, кипящий, он наполнен мыслями о Рите, откровенными и горячими, булькающими такими подробностями, о которых я бы даже самой Ритке не рассказал. Мимо нас, толкаясь и поскальзываясь на узеньком тротуаре, прошла группка людей. Экскурсанты, тетки и дядьки, приехавшие из Москвы таращиться на наши достопримечательности. Их обычно привозили на автобусе и водили по всему городку с непременным посещением столовой «Эскимо», где кормили кислыми щами и жарким в горшочках, после подавали горяченный, знаменитый «Клочковский», по названию нашего города «Клочки», чай, с плавающими в стеклянном чайнике ягодами смородины и малины. К чаю обязательно пирожки и слойки. А потом, когда гости совсем уж одурели от еды и тепла «Эскимо», их вели дальше, к особняку. Один единственный особняк, якобы оставшийся от древнего рода Клочковых, что и основали когда–то вокруг своей фабрики этот городишко, располагался аккурат у нашей пятиэтажки, в рощице. Два флигеля, главный дом о трёх этажах, огромные окна, в которые видно освещенные люстрами залы, сплошь зеркала, обтянутые бархатом креслица, и вообще «дорого–богато», по стенам — золотые вензеля и орнаменты, картины кисти какого–то известного художника, тоже «выкормыша» Клочковых, вазы на мраморных постаментах, паркет «под старину» — всё это я созерцал из окна своей комнаты каждый день совершенно бесплатно. И столичные гости созерцали, только за деньги и в войлочных тапках, какие заставляли надевать строгие смотрительницы сего музея, дабы глазеющие не попортили дорогостоящий паркет… — Осторожней, молодой человек! — сказала мне какая–то женщина в шубе, видимо экскурсовод с красным флажком на палке, явно любительница старины и золотых вензелей. — Что вы толкаетесь?! Тут же экскурсия! Люди приехали из Москвы посмотреть на особняк, родовое гнездо, а вы толкаетесь! — Она говорила быстро и как–то тонко, по–мышиному, мне даже стало смешно, хотя сначала я думал её обругать. — Вы–то сами как можете не восхищаться тем, что живете рядом с таким памятником архитектуры! — возвышенно, чуть не отрываясь сапогами от земли, заголосила она. — Эти стены видели графов и графинь, эти мостовые слышали стук их копыт… Ну то есть не их, а их лошадей, но это не важно, потому что… — Женщина замолчала, стала набирать в легкие воздух. — Потому что эти стены ничего, кроме матюгов строителей и окурков не видели и не слышали! — вырвалось у меня. — Ваше родовое гнездо построили пять лет назад, до этого здесь был магазин, который поджег Петька–Скворец. Скворца посадили, а на месте магазина построили гнездо. Вам морочат голову, а вы ведетесь! Я был очень доволен собой, тем, что я такой дерзкий, правдоруб, сказал, как плюнул, а эта учёная штучка смотрела на меня растерянно и даже как–то испуганно. Она шевелила губами, трясла головой, плечи её подергивались, а публика, «экскурсанты», вскинув брови, ухмылялись. — Вот это да… Вот это достопримечательность! — сказал наконец один из прохожих. — Может и всё остальное — фабрика, город, улицы — тоже бутафорское, а? Парень, не расскажешь? Я растерялся, увидев, что экскурсовод заплакала. — Что ж ты, Никитка, делаешь?! — нахмурился дядя Женя. — Это ж из фонда… Эх! Выпороть бы тебя… Он махнул рукой, отвернулся, стал счищать метелкой снег с лобового стекла своего джипяры. Я тогда ничего не понимал про фонды, спонсорство, деньги. Голова занята другим, вернее, другой. Ритка теперь гуляет с Ромашкой, дразнит, строит мне глазки, а вот прижимается к другому. Мы вместе учимся в колледже, только Роман на год старше нас. Он умеет обращаться с девчонками, знает, что им приятно, а что — нет. Я же в этом полный профан. Говорят, что всё из семьи. Но в моей семье отец никогда не проявлял особого внимания к матери, даже не целовал её никогда, не обнимал. Я думал, что это нормально, что у меня тоже так будет, если мы с Риткой проживем вместе лет двадцать. Но до этого надо как–то за ней ухаживать! Я делаю это неловко, грубо, срываюсь на простые тисканья, Рите это не нравится, или она делает вид, что такая недотрога… Вот об этом я сейчас и думаю. А не о фондах и разочарованных экскурсантах. Женщина–экскурсовод что–то пролепетала, замахала своим красным знаменем и повела шушукающихся слушателей к особняку. Конечно, она выкрутится, придумает про меня какую–нибудь глупую историю, запишет меня в сумасшедшие… Да и пусть! — Лапшу на уши вешаете! — крикнул я им вслед. — Столичные интеллигенты! И зашагал к подъезду. А дядя Женя всё чистил и чистил снег… В прихожей почему–то стояли чемоданы, два больших чемодана. С ними мы раньше ездили на море. — Мам! Чего? Мы куда–то едем? — недовольно крикнул я, скинул мокрые насквозь кроссовки, стянул носки, бросил их тут же, на пол. Потом уберу. У меня горе, трагедия, не до церемоний с носками! — А, это ты, Никита… — мать рассеянно посмотрела на меня, потом подошла, я послушно подставил щеку, думал, она её поцелует, но ошибся. Мама отодвинула меня и стала собирать с полки свои шапки, шарфы, запихивать их в один из чемоданов. — Да что происходит–то? Куда ты собираешься? — нахмурился я. — Я уезжаю, Никит. Хватит. Всё. Ну что ты смотришь?! Неужели не ясно? Надоело мне, понимаешь? — ответила она высоким, писклявым голосом, как та женщина—экскурсовод. — Что надоело? — Всё. Строить из себя, делать вид, что у нас семья, — пояснила мать, стала обуваться. — А разве нет? — тихо спросил я. — Ты что, слепой? Ах, ну да, у вас с отцом вечно свои дела, проблемы, — мама усмехнулась, вышло криво, страдальчески. — А я должна была понимать, сочувствовать, сострадать. Но не лезть со своими советами, не выпячиваться, не… Ой, да ладно, сынок! Мы с Виктором жили вместе только из–за его глупой убежденности, что так будет лучше для твоего взросления. Полная семья, традиции и всё такое… Да плевать я хотела на традиции! Мучалась только, годы лучшие свои потеряла. — Свет! — Из комнаты вышел отец, серьезно, внимательно поглядел на меня. Не на жену, к которой обращался, которая вот прямо сейчас уйдет от него. Нет. На меня. — Света, ты совершаешь ошибку. Всё равно с начала уже не получится! Давай сделаем вид, что ничего этого, — папа кивнул на чемоданы, — не было. Просто пойдем ужинать. Я приготовлю что–нибудь. Никита мне поможет. — Вот и идите, Витя! Готовьте, что хотите делайте! Без меня. — Она говорила решительно, слишком даже как–то пламенно, как будто уговаривала саму себя. — Живите, как знаете, а я наконец буду счастлива. Господи, неужели не надо будет больше ездить к твоей матери и притворяться, что я люблю её «медвежонка»! Неужели я больше не буду терпеть твоих друзей в доме, не буду кивать на их глупые шутки, не буду выслушивать эти бесконечные поучительные нотации, как следует и не следует варить гречку! — Ну, будут другие друзья и другие нотации. Ты просто сменишь локацию, но жизнь останется прежней, — ответил отец. — А гречку ты варить так и не научилась. Мама ничего не ответила, просто запустила в отца веником, промахнулась, натянула на голову свою вязаную шапку и потащила чемоданы к выходу. — Мам… — хотел я что–то спросить, но не стал, почувствовав, как отец сильно сжал моё плечо. Мать уже волочила чемоданы по двору, когда я заметил, что она забыла перчатки. — Я отнесу ей! Пап, я сейчас! — Не дожидаясь ответа, кинулся я обуваться, выбежал за дверь, скатился вниз по лестнице, одним махом оказался на крыльце и… И увидел, как мама засовывает свои пузатые чемоданы в джип дяди Жени. — Извини, парень… Как–то так вышло… — не глядя на меня, пожал мужчина плечами, захлопнул багажник, сел за руль. Я бросил перчатки в снег, мать кинулась их оттуда поднимать, упала на колени. И мне захотелось толкнуть её, толкнуть так сильно, чтобы лицом прямо в ледяное месиво, чтобы ей стало так же больно, как нам с папой сейчас. Я даже про Ритку забыл… Не толкнул только потому, что… Не знаю, почему. Не посмел. Не так воспитан, видимо… Я приплелся домой, сел в прихожей прямо на пол. Отец уселся рядом, протянул мне открытую пачку чипсов. — Давно у них это…? — сглотнув, поинтересовался я. — Ты знал? Почему не набил ему м о р д у? Почему не заставил маму остаться? — Давно. Знал. Потому что, ты же знаешь, я не люблю драться. Не хотел. Отец отвечал на каждый мой вопрос отдельно, но только ещё больше запутывал дело, а потом вздохнул и продолжил: — Мне из колледжа звонили. Ты там с кем–то подрался, и директор сказала, что тебя исключают. Это правда? Я хмыкнул. Наша директриса, Анна Павловна, просто очень чувствительная женщина, нервная, попросту истеричка. Обычная драка для неё — полная катастрофа, и, что самое страшное, — удар по престижу колледжа. В нашем городке два колледжа: один сферы обслуживания, второй — наш, информационных технологий. Не богато. Тут либо идешь в парикмахеры, либо в системные администраторы и создатели веб–сайтов. Третьего не дано, вернее, оно, это третье, в часе езды от Клочково, в столице нашей большо страны. И вот я посмел скомпрометировать свой уважаемый колледж. — Правда, — буркнул я. — Что, прям так и исключает? Я смотрел на себя сверху вниз, на лежащие двумя трубами широченные штанины моих джинсов, огромных, с цепями до колен и рваниной сбоку. Мне вдруг захотелось снять их, выкинуть, эти любимые джинсы. В них я узнал, что мать ушла к соседу. Гадость какая! — Сказала, что мне надобно прийти к ней, мы поговорим и… — пожал отец плечами. — Куда они поехали? — спросил я, вскочил, снял джинсы, нашел на стуле у двери треники, натянул, опять уселся на пол. — Кто? Мама? Я не знаю. Но, кажется, у Евгения есть где–то дом… — Папа всегда меня понимал. Всегда. — Так что там с дракой? Нет, ты пойми, я не лезу в твои дела, но просто должен знать, что отвечать вашей Анне Павловне. — Это из–за девчонки, — брезгливо передернул я плечами. — Ритка мне нравилась, и я ей нравился как будто, мы иногда гуляли, а потом… Потом, то есть сегодня, она переметнулась к Роману Чибисову. Специально терлась вокруг него, а он и рад. Я сначала с ней поругался, она сказала, что я слишком «паинька», что от меня ничего не дождешься. А вот Чибисов — то, что нужно. И тогда я его ударил. Мне стало так обидно, а он так скалился, что я не удержался. А теперь понимаю, что Ритка мне и не нужна. Я вообще не хочу больше никого. А то вот так проживешь с человеком много лет, а он возьмет, да и уйдет к соседу. А ты… Ты! — Я вдруг вскочил, ткнул в сторону отца пальцем. — Ты слабак, папа! Другой бы на твоем месте все же постоял за своё! Хотя бы попробовал! Да пусти ты меня! Я к себе, ужинать не буду! Я ушел в комнату, хлопнул дверью, прислушался. Отец все также сидел и хрустел чипсами. Другой бы на его месте… А он… Запах яичницы с поджаренной колбасой донесся до меня уже поздно вечером. В животе заурчало. — Никит, иди есть, — ткнулся в дверь папин голос. — Я там приготовил… Он там приготовил! Да кому теперь это всё надо?! Он маму отпустил с этим Женечкой! Фу! Но есть всё же хотелось. Я дождался, пока в квартире всё стихнет и отец уляжется спать, выбрался из своей берлоги, пошлепал босыми ногами на кухню. Везде было темно. Я обо что–то споткнулся, пнул это ногой. Что–то твердое отлетело к стене. Отцовский ботинок. Вечно разбрасывает! На кухне стал рыскать по стоящим на плите кастрюлям. Пусто. Только сковорода с остывшей яичницей и колбасой с выступившими на ней кругляшами застывшего жира стояла на столе. Отец оставил мне половину, даже тарелку приготовил. Ждал… Я сел и стал есть прямо со сковородки. В коридоре включился свет, папа прошаркал в туалет. Надо же, я никогда бы не подумал, что он может быть таким несчастным. Опущенные плечи, тяжелые, едва отрывая от пола ноги, шаги… Как старик! А ведь ему ещё и пятидесяти нет! — Не помешаю? Не спится что–то… — Отец зашел ко мне, стал искать что–то в шкафчиках. — Не знаешь, куда мать рюмки убрала? — Не знаю. Тебе же нельзя! — нахмурился я. — Теперь мне всё можно, Никитка. Всё можно! — махнул он рукой. — Не называй меня Никиткой. Кто вообще придумал это дурацкое имя?! — вскинулся я. — А что в нём плохого? — пожал папка плечами, наконец нашел рюмку, налил себе «на два пальца», как учил дед, выдохнул, сел напротив меня. — А что хорошего? Вот у тебя — Виктор. Это официально, строго, солидно. А хочешь ласково, то можно «Витюша, Витя, Витенька». А у меня что? Никита… — Я скривился. — Как будто я вечно маленький. — Ну… Матери казалось, что хорошо, когда всегда ласково. Я не возражал. Мама тебя очень любит, и то, что произошло, это… Это только между нами с ней. Ты не думай, что она тебя разлюбила! — вдруг добавил он горячо, хотел потрепать меня по голове, но я увернулся. — Ну конечно! То–то она рыдала, когда прощалась! — ехидно заметил я. — Налей мне тоже. — Переживешь, — отрезал отец. — Да? А что, мне не так больно, да? Перетопчется, думаешь? У вас какие–то секреты. Мать с соседом укатила и… — Никаких секретов! — Отец вскочил, заходил туда–сюда по нашей узкой кухне. «И кто строит такие кухни? — всегда возмущалась мама. — Он никогда не готовил, видимо, и не кормил семью!» Она просила отца перебраться в другую квартиру, но папа не хотел, ну, или не мог. Мама злилась. Может, поэтому она ушла? Потому что отец — неудачник? — Да? Так что тогда? Просто так в чужую машину не прыгают! — Я тоже вскочил. — Они… Они не чужие. Мы с твоей матерью познакомились в юности, ты знаешь. Тогда она уже встречалась с Женькой. Город небольшой, и нет ничего удивительного, что мама знала Евгения с детства. А я приехал сюда уже после института. Света мне очень понравилась, она и сейчас красавица, а тогда… Тогда она выглядела такой счастливой, и глаза… У неё так горели глаза… Я не знал, что у неё уже кто–то есть, стал ухаживать. Мы сталкивались как будто случайно, но я всё это подстраивал. Твоя мать была недотрогой, прогоняла меня, выкидывала цветы, которые я ей дарил, бросала трубку, если слышала в ней мой голос. А потом Женя уехал в какую–то долгую командировку и… И твоей маме было одиноко, а я её развлекал. Нет, плохое какое–то слово «развлекал», пошлое. Я просто был рядом. На двадцатый раз она согласилась сходить со мной в кино, потом просто погулять. Мы сидели в кафе, смеялись, болтали. И она опять была счастливой. Её глаза светились. Мы, конечно, тогда вели себя более сдержанно, чем ваше поколение, даже в кино стеснялись целоваться. — Почему? — фыркнул я. — Потому что увидят. — Ну и что? Их проблемы! — Я положил в раковину сковородку, включил газовую конфорку, чтобы подогреть чайник. — Нет, тогда это были наши проблемы. Ну, или проблемы нашего воспитания. Но я всё же её поцеловал… В сквере, на углу Николаевской и Михайлова. Был канун Нового года, романтика. Она была чуть пьяна, ведь возвращалась от друзей, с посиделок. Я провожал. Её немного качало. Света смеялась так легко и… Я плеснул себе в кружку кипятка, бросил чайный пакетик. Мать уехала, а кроме неё в этом доме никто не заваривал чай «по–настоящему», в заварнике, положив туда ровно две ложки мелких чайных листочков. — И? — протянул я. — И мы пошли ко мне. Ты уже взрослый, я думаю, тебя это не смутит. В общем, скоро Света поняла, что беременна тобой. Приехал Евгений, они встретились, поговорили. Я очень боялся, что она решится на плохое. Истребит тебя или оставит, но скажет, что ребенок совсем не мой. Что этот Женечка сыграет во всепрощение и заберет её у меня. Но нет, он её прогнал. Мы даже с ним подрались. Да, я тоже когда–то был ого–го! — Папа усмехнулся, посмотрел на меня. — И мать выбрала тебя, да? Более сильного? Как самка у львов? — Вот как я ответил. Мать — самка. Она просто сделала свой выбор, как в дикой природе. — Не знаю. Наверное. Твоя Рита тоже, выходит, самка? Ты сильнее в этой стае? Или этот Чибисов? — Отец налил себе ещё, поморщился, приложил руку к боку, там, где печень. Отцу нельзя пить. Мама, если ходили в гости, всегда шикала на него и отбирала стопку, а папа злился. Он говорил, что это унижает. — Я? Не знаю. В любом случае Ритка мне не нужна. — А мне твоя мама была нужна. Я очень старался, видит Бог, старался, хотя давно понял, что она меня не любит. Но живет. Мы так решили. Мы решили, что ты должен расти счастливым. Женя опять пропал, Света немного успокоилась. И, главное, что ты рос в полной семье. Тебе не надо было стесняться, что… — Стесняться?! Чего? Что мать ушла к соседу? Даже это мне не кажется стыдным. Гадким, да, но не стыдным. Это ваше дело. Вы всё это время играли спектакль, да? Потрясающе, папа! — Я даже захлопал в ладоши и засмеялся. Но мне было совсем не смешно. Больно, тяжело, как будто всё прошлое разорвали на кусочки и сложили их в совсем другую картинку. И как теперь в ней жить? Как существовать в этой чужой реальности?! — Куча людей живут в разводе, таскают детей друг к другу, даже дружат. Вы так не могли? — вскричал я. — Но так было бы понятнее, проще. Зачем же всё усложнять?! — Не могли. Евгений не хотел, чтобы мама забрала тебя к нему. А она не соглашалась оставить тебя мне. Я вдруг понял. В матери была пружина. Она есть в каждом из нас, у кого–то сильная, из толстого металла, она выдерживает натиск этого мира, но не дает сжать себя. И тогда человек идет по своей дороге. А есть пружинки слабые, тонкие, их сжимают все, кому не лень. И пружинки поддаются. Может, они сомневаются, боятся дать отпор, может, и сами не знают, как лучше. А потом, когда сжиматься дальше некуда, они отскакивают. И мамина пружинка отскочила. И ей уже стало всё равно, что она меня любит, что когда–то решила оставить меня, а ведь могла избавиться. И тогда… — Выходит, во всём виноват я? — Мой голос прозвучал в этой ставшей вдруг неимоверно пустой и огромной кухне гулко, слишком звонко. Когда я волнуюсь, то всегда «даю петуха». — Всё из–за меня? Да и ч ё р т с вами! И вы мне тогда не нужны! Уйду, чтобы вы больше не старались казаться хорошей семьей! Я даже не стал пить чай, выскочил в прихожую, набросил куртку, сунул ноги в мокрые кроссовки, да и был таков. Отец что–то кричал мне вслед, даже в окно высунулся, но я не обернулся. Тоже мне! Свалили всё на меня, хороши! Оказывается, вся моя прошлая жизнь, вот абсолютно вся, была ложью! Я думал, вокруг любовь, а было только терпение. Ради меня. И вообще всё вокруг одна сплошная ложь! И этот особняк Клочковых, и эта тетка–экскурсовод, что вещала про залы, слышавшие чей–то там смех. И дядя Женя насквозь лживый. Он всегда так вежливо здоровался со мной, кивал, а когда–то просто меня не захотел. Интересно, если в прайде лев берет чужую львицу с детенышами, он их давит? Или принимает? Может, у животных все не так жестоко? Я сам не понял, как ноги принесли меня к Риткиному дому. А я ведь никогда не был у неё! Живем через две улицы, а так вышло, что и в гости друг к другу не ходили. Влюбленные, называется! Мне вдруг захотелось позвонить ей и сказать: пусть делает, что хочет, мне вообще плевать, с кем она будет. Любви нет, семьи тоже, это лишь примитивное сожительство ради чего–то. Кто–то живет ради денег, квартиры, ради того, чтобы «кто–то был рядом». «Всё не одной век коротать!» — говорила моя бабушка, когда дед помер, и она засобиралась к своей сестре в Иркутск. С сестрой они не ладили, не звонили друг другу много лет, а тут, нате вам, понадобились. Или вот как мои родители. Они жили ради меня. Мне шестнадцать, и все эти годы они валяли Ваньку, что у нас семья. Наверное, когда они говорили, что идут в театр, то шли в разные театры, а когда ездили на море, пока я был в лагере, то пекли бока в совершенно разных частях света. Сплошное враньё! И я набрал Риткин номер. — Алло! Рита, я вот что тебе скажу! Мне вообще всё равно, поняла? Обжимайся, с кем хочешь, делай, что хочешь. С меня довольно! Поняла? Нет, я спрашиваю, поняла ты?! Я, кажется, кричал. А Рита вдруг тихо–тихо попросила меня подняться к ним. — Чего? Три часа ночи, Ритка! Я не п о п р усь! Я… — Никит, у меня мама заболела, помоги, пожалуйста… — пролепетала она и назвала код домофона, этаж и номер квартиры. Я поднялся. Рита, всегда расфуфыренная, стояла теперь в дверном проёме совершенно бледная, худая, в заношенной футболке и шортах с рисунком «бешеный огурец». На ногах её болтались клетчатые тапки, простецкие, даже, кажется, с дыркой на большом пальце. — Что у вас тут? — рявкнул я. — Врача вызывай, если болеет. Я–то тут при чем? Или этого своего… — Врачи были, укол сделали. Я просто одна с ней боюсь… Ты прости меня, Никит, ну, за сегодняшнее… — Вчерашнее. Я сказал, мне абсолютно наплевать! Чем помогать? Я говорил строго, резко, чтобы Рита не подумала ничего сливочно–кисельного. — Ты просто посиди немножко, а я сбегаю за лекарствами. Я её оставить одну боюсь, вдруг опять сердце! В больницу не поехала, а я так просила! Но маме дома легче, понимаешь? Никит, а ты почему здесь? На улице? — Рита говорила, толкая меня в комнату. — Вот, познакомься, это моя мама, Вера Петровна… Я поглядел на лежащую под одеялом женщину. Она медленно повернулась, нахмурилась. — Риточка! Зачем ты привела этого… Этого… Мы с ней узнали друг друга: тётка–экскурсовод, которую я толкнул ещё там, в прошлой жизни, где дядя Женя был просто дядькой из другого подъезда. — Господи! Вот ведь судьба–злодейка! — прошептала Вера Петровна, а потом улыбнулась. — Угости молодого человека чаем, Рита. Он замерз. Домашняя Рита была совсем другой: мягкой, простой, уютной. Она грызла кончики своих волос, если задумывалась, и дергала плечом, если мама приставала к ней с советами. — Ладно. Мам, он с тобой посидит, а я быстро! Я в аптеку, хорошо? Никит, ты посиди, я вернусь, будем пить чай! Ритка метнулась к выходу, но я нарочито грубо вырвал у неё рецепт, оттолкнул. — Сам схожу! Это потом Рита сказала мне, что боится быть с мамой одна, боится, что та опять посинеет, забудется, перестанет дышать. Рита хотела уйти, бежать по улице к единственной дежурной аптеке в нашем районе, бежать и дышать холодным воздухом, трясущимися руками подать потом в окошко рецепт, кинуть в сумку лекарства, и спешить обратно, и… Но это за неё проделал я. А когда вернулся и положил на стол пакет с лекарствами, Вера Петровна заметила, что я стараюсь не смотреть на неё. — Да ничего! Не стесняйтесь! Вы же тогда были правы, а я врала этим людям. Они, столичные гости, любят вот такие потерянные и вдруг обретенные достояния истории, верят, покупают сувениры, потом рассказывают, что были, ходили, внимали, прониклись духом и всякое такое. Это обман. И я обманщица. Наше экскурсионное бюро живет за счет их денег. И вот… — Извините, — выдавил я из себя. — Я не должен был. Вышло грубо и зло. У вас что–то случилось из–за меня? Ритка смотрела на меня круглыми, как плошки, глазами. — Это ты? Из–за тебя маму уволили, и у неё опять стало плохо с сердцем! На их бюро накатали жалобу! Ты совершеннейший осел, Логинов. Проваливай! — зашипела Рита и оттолкнула меня. — Спасибо за лекарство, но… — Перестань, дочка. Я сама виновата. Всё близко принимаю, волнуюсь по пустякам. Никита был прав. Просто вы, молодежь, умеете быть бескомпромиссными, черно–белыми. Но с годами это проходит. Мы привыкаем искать серые оттенки, «не плохо и не хорошо», «сойдет», «ну надо же как–то жить»… И всё в таком же духе. Иногда приходится кривить душой. — Ага! — Мне даже стало смешно. — Кривить душой вы умеете все очень хорошо. Рит! Рит, ты чего?! Чего реветь–то? Да ну чтоб вас всех! — Я, признаться, растерялся. Что делать, когда плачет женщина? Не женщина, девчонка. Но она же плачет! Что делал папа, когда мама плакала? Да, бывало и такое. Папа что–то говорил ей, но она прогоняла его. Господи, как же сложно–то всё! Я просто был зол и сказал гадости, а теперь Ритина мама из–за меня страдает. И всем опять плохо. — Рит, мне нет прощения. Но… Но, может быть, ты всё же поговоришь со мной? — промямлил я. Вера Петровна посмотрела на дочку, едва заметно кивнула. Рита ушла на кухню, сердито гремела там посудой, разбила чашку, зарычала, я молча замел осколки, помог девчонке донести поднос в комнату. Чай пили молча. Я подавился, Ритка шлепнула меня по спине, огрела, так уж огрела, я чуть со стула не упал. — Это у неё от отца рука тяжелая. Тот тоже медведем был, гладил, как будто поленом охаживал, — улыбнулась тетя Вера. — Папа умер три года назад. Теперь вот мы с мамой сами. И ты не думай, что ты мне нужен, понятно?! Сегодня только вот помог, и всё! И свободен! И я вообще из колледжа уйду, и… Я не стал слушать, что там она ещё придумала, махнул рукой, встал и пошел обуваться. Мои кроссовки шлепали и хлюпали, потому что были полны воды. Да и пусть. Рита вышла меня провожать. — Никит, у тебя что–то случилось? — наконец спросила она. — Мать нас бросила. Они с отцом жили вместе только из–за меня. Она случайно мной забеременела. Ну и жили. А теперь с соседом укатила, — пояснил я. Ну а что такого? Пусть Рита думает, что меня жизнь наказала! — Как это с соседом? Никит, может, останешься? — Ритка покраснела, как маленькая. — Я тебе в папиной комнате постелю. И… Я остался. Просто лежал в бывшей комнате её отца и смотрел в потолок. Чужой потолок, под которым болтается фанерный макет кукурузника, чужая квартира, чужая жизнь за стенкой. Хорошо. Я вообще не знаю, где теперь моя жизнь. Была ли?.. Пару раз звонил отец, я послал ему сообщение, что всё нормально, я у друзей. И уснул. Надо как–то привыкать, что у меня теперь всё по–другому… …Дальше мы с отцом жили как будто по инерции. Завтракали, уходили, вечером вместе жарили картошку или варили макароны, ели и ложились спать. Мы ничего не осуждали, не уговаривали друг друга «держаться». Это лишнее, я считаю. Он сходил к Анне Павловне, уговорил её не исключать меня, даже подарил ей шампанское. Она смилостивилась. Иногда я бывал у Риты, приносил её матери апельсины или что–то к чаю. Замаливал грех. А тетя Вера на меня и не сердилась. Она оказалась очень мягкой, доброй женщиной, интересно рассказывала о городах, писателях, вообще о жизни. Наверное, у неё на экскурсиях никто не скучал. Рите повезло с родителями. Очень! А мне с Ритой. … Мама приехала через два месяца. Она втащила в квартиру свои чемоданы, бросила на полку шарф, скинула сапоги. — А! Никита, ты дома? — как будто расстроилась она. — Помоги мне. Чемоданы в комнату отнеси. Я нахмурился, потом отвернулся и ушёл к себе. — Никита! Я кому сказала?! — крикнула мама. — Не знаю. Женю своего позови, — огрызнулся я. — Сынок! Не смей так со мной говорить! Я твоя мама! — оскорбилась она. Мама. По крови, по записи в свидетельстве. Не более… Вечером они с отцом долго ругались на кухне. Мама плакала, просила простить её, потом говорила про отца гадости, обзывала неудачником. — И что же Женя, а, Свет? Не срослось? — спросил папка. — Мы оказались совершенно разными людьми. Я не смогла привыкнуть к его правилам. И дом такой большой, я замучалась убираться. У Евгения там три собаки, одна из них алабай, представляешь?! Псиной пахнет отовсюду. Он позволяет им лежать на кровати. Отвратительно! А такой с виду интеллигентный человек! Это была минутная слабость, ты пойми! Ну… Ну у нас с тобой как–то всё остыло, а я же женщина, Вить, потянуло… Я ошиблась. Ну вас же, мужиков, прощают, если вы ходите «налево»! Давай всё забудем и будем жить дальше. И Никита у нас растет! Он ведь не знает ничего, правда? — Я ему всё рассказал. Он взрослый парень, Света. — Ты с ума сошел! Как же так можно?! — Мать начала ругаться, опять обзывала отца, замахнулась, но папа перехватил её руку. — Я нашел квартиру, перееду. А ты тут… Уж как–то сама… Я решил ехать с отцом. Мама плакала, уговаривала нас остаться. Но мы с отцом уехали. Не знаю, может быть, я не прав, стоило пожалеть мать. Отец без меня бы выжил, а вот она… Но я не захотел быть с ней. Кто–то должен быть виноватым. Хотя, если честно, папа заварил эту кашу много лет назад. Но он же тоже как будто боролся за свое счастье. А получилась жизнь. Такая, какая есть. И я остался с ним… Когда мы с Ритой решили пожениться, я сказал, что хочу, чтобы всё было предельно честно. — Как только ты решишь, что с тебя хватит, просто скажи об этом. Хорошо? — Хорошо! — ответила она. И я ей поверил… У нас двое детей. И мы до сих пор не считаем, что «с нас хватит». Я рад этому. У нас самая лучшая жизнь, потому что настоящая. Вера Петровна устроилась экскурсоводом в краеведческий музей, ведет кружок народных промыслов, летом непременно путешествует на теплоходе по Волге. Тогда, в свои шестнадцать, я сильно испортил ей жизнь. Теперь стараюсь исправить это. Не так давно у меня появился конкурент, некто Фёдор Михайлович. Тоже любит плавать на теплоходе и читать Гиляровского. Хорошо, если у них с Верой Петровной всё получится. Мы с Ритой были бы счастливы. Маму я тоже иногда навещаю. Её не вычеркнуть, не забыть. Она — тоже часть моего существования, его начало. Значит, я не имею права её бросить. Но простить пока не могу. Мне тридцать восемь…

И он подхватывал синюю легковушку, которую Денис подарил мальчику на День рождения, лихо подбрасывал ее в воздух и опускал на пол, тарахтя губами. -Да, сынок, ты молодец! -А Света когда придет? -Скоро, скоро придет. Позанимается и придет. -Хорошо, я ей рисунок нарисовал в садике. Я покажу! И Миша уже мчался к рюкзачку, дергал молнию, стараясь вынуть картинку. -Мама! Мама, помоги! -Иду. Ну, ты опять все сломал. Ну, Миша! Марина устало опустилась на корточки и расстегнула рюкзак. Миша с гордостью показал ей рисунок – на зеленой поляне, рядом с большим, не поместившемся на листе, домом, стоит вся их семья – Марина, ее муж Денис,, Денис, Света и Мишка. Все улыбаются. Марина с цветами, Свете Мишка пририсовал мороженое, а себе с больший зеленый грузовичок. -Красиво, сынок, очень красиво! Обычный день, обычный вечер. И Марина, как обычно, пойдет готовить ужин. Вот только Денис вчера сказал ей, что хочет развестись. Поэтому все в мире теперь не так. Марина уже была однажды замужем. В девятнадцать лет все казалось так просто, казалось, что любовь – это когда чувства обволакивают тебя, и все проблемы решаются моментально, их как будто стирают ластиком, потому что есть же любовь. О ней столько фильмов, и все вокруг, кто влюблен, ходят счастливые, держатся за руки, улыбаются, и дома у них все замечательно… Но все оказалось не так радужно. Была жизнь, которая диктовала свои условия. Кто-то должен был ходить в магазин и готовить, убирать в квартире, платить за коммуналку. Быт дунул на любовь своим пыльным, смрадным дыханием, стало грустно. Тогда Марина поняла разницу между влюбленностью и любовью. Первая любовь, яркая, как метеор, промчавший по небу, оставила лишь черный, выжженный след, фотографии в альбоме и воспоминания, которые частенько гонишь от себя прочь. Ну, их, окаянных! Пусть сгинут в прошлом, пусть не тянут свои цепкие пальцы с сердцу… Но у Марины осталась и Светка, юркая, болтливая и неугомонная девчушка, тискающая на улице кошек и пугающая местных собак своим визгом. На момент развода Свете было шесть. Марина бросила институт, устроилась на работу. Света ходила в садик. «Бывший» платил алименты, как установил суд. Все чин чином, все по закону. Сначала Марине даже нравилось, что она сама себе хозяйка, что добилась того, чтобы после развода получать неплохие деньги. -Ну, а как иначе? – пожимала она плечами. – Мне ребенка на что содержать? -А чего развелись-то? – спрашивали девчонки, когда Марина пришла на встречу выпускников. -Да не нужны мы ему были. Пропадал по целым дням где-то, а мне всю семью тянуть!... И, как обычно, виноват был муж, за что и был наказан повесткой в суд… -Молодец, Марина! Не растерялась! Другие, ведь, так и живут, тянут эту лямку, а давно уже чужие друг другу! – кивали подруги. Только Вика, с которой Марина была знакома с малолетства, качала головой. -Поспешила ты, Мариш, просто нужно было повзрослеть. Света у вас растет. Вроде, говорят, что ребенок все равно больше к матери тянется, да только папа по выходным – это ерунда, а не семья. -Знаешь, что! – Марина отворачивалась, поджимая губы. – Чужую беду руками разведешь! Посмотрим, как у тебя все сложится!... …Света росла, самостоятельно делая уроки, потом включала телевизор и, щелкая кнопками каналов, искала фильмы про красивую жизнь. Отец иногда приходил к ней домой или брал куда-нибудь с собой – в зоопарк, в театр, просто погулять по улицам. Света все понимала, ну, мама с папой больше не вместе, бывает. Вон, у Аньки, у Лены и Машки тоже папы отдельно живут. Норма жизни! А потом в судьбе Марины появился Денис. Это было уже что-то совсем другое. Сильное, серьезное. Денис не спешил, красиво ухаживал, а когда пришел к Марине домой в первый раз, принес подарки для Светы. Ей тогда было двенадцать. -Света, познакомься, пожалуйста, это дядя Денис. -Здравствуйте, Светлана! Это вам! – Денис протянул девочке пакет. -Что это? – Света посмотрела внутрь. -Я знаю, что ты любишь рисовать, но не знал, что выбрать, поэтому набрал всего понемногу. Кисти, холсты, краски в аккуратных, ярких тюбиках. Света благодарно кивнула. -Мама! Это же те самые! Ну, краски! Помнишь, я тебе в магазине показывала! Спасибо! -Ой, Денис, они такие дорогие, зачем ты?... Мужчина только махнул рукой. -Знаешь, - потом все же пояснил он. – Если уж покупать, то хорошее. И так было во всем. Сломался у Марины утюг, Денис купил самый хороший, легкий, с паром. Нужны были Свете зимние сапоги, Денис повез их в магазин, заставил перемерить много пар обуви, какие-то сам отставлял, пристально рассмотрев мех, какие-то не нравились самой девочке. -Денис, не нужно. Я куплю все сама, - Марина недовольно нахмурилась. -Не мешай! – отмахнулся мужчина. И вот уже новенькие сапожки, кожаные, высокие, с пряжками по бокам, легли в коробку, приятно пахнув на Светлану кремом для обуви. -Носите на здоровье! – кассир улыбнулась и протянула чек. Марина хотела, было, взять его сама, но Денис ловко выхватил листик, скомкал и выбросил в урну. -Знаешь, - уже потом, вечером, когда Света ушла к подруге, сказала Марина. – Не надо за меня платить. -Почему? -Ну, ты же не Светкин папа, не муж мне. Зачем тебе лишние траты! Я откладывала ей на ботинки, у меня есть деньги. И алименты есть. Денис помолчал. Марина даже испугалась, что обидела его. -Тогда, - мужчина спокойно пожал плечами. – Тогда я стану твоим мужем. Ты согласна?... Через месяц Марина снова вышла замуж. Снова была свадьба, гости, тосты, пожелания счастья и подарки. Марина купила новое платье. То, первое, связанное с несчастным браком, она давно продала. -За молодых! – кричали подруги. -Горько! – вторили им родственники. Денис жарко, не стесняясь, целовал Марину в губы. Сегодня был их праздник, а дальше – будь что будет. Счастливая Света, которой Денис очень нравился, потому что всегда внимательно рассматривал ее рисунки и честно говорил о том, что в них хорошо, а что нет, от души веселилась на празднике. Возможно, она не смотрела на маминого жениха, как на своего нового отца. Уж очень взрослой она была для такого наивного, легкого решения, но, во всяком случае, была не против нового родственника. И потекла, заструилась между пальцев семейная жизнь. Марина иногда сравнивала себя тогдашнюю, молодую, прыгнувшую замуж сразу со студенческой скамьи, и себя сегодняшнюю, уже успокоившуюся, самостоятельную, гордо смотрящую на нового супруга, потому что ничем ему не обязана, может сама о себе позаботиться, но готова дать Денису возможность стать главой ее семьи. -Марин, - дождавшись, когда Света уйдет в свою комнату, Денис наклонился и обнял жену за плечи. – А я ребенка хочу. Давай, а? -Ну, у нас Светик есть. Ее надо на ноги поставить… Марина скептически поджала губы. Ей было абсолютно достаточно одного ребенка. К счастью, прошли бессонные ночи, когда Светка болела, когда надоедливый отит заставил женщину взять больничный и сидеть с больной дочерью дома, когда вычесывали вшей, которых Света принесла из школы…Девочка выросла, ее стало как бы меньше в самой жизни матери. Марина могла заняться собой, мужем, их общим временем для счастливого бытия. -Светка молодчина. Такая красавица, умница! Но я хочу общего ребенка, твоего и моего. Марин, у меня нет своих детей. Мне тридцать восемь, я хочу свою семью, с моими детьми тоже! Неужели, это так трудно понять? Он отчего-то завелся, начал злиться, резко отставил чашку с чаем. Напиток выплеснулся на новую скатерть, разлившись в чудное, похожее на раздавленную бабочку, пятно. -Ну, что ты сделал? Зачем скатерть испортил, теперь надо стирать! Ты тут вообще на меня не кричи! Не у себя… Тут она осеклась. Денис резко встал и ушел с кухни, так и не попробовав сахарные рогалики, которые Марина старательно пекла к ужину… …-А я тебе говорил! – друг Дениса, Игорь, поднял вверх указательный палец. – Ты при ней, как приблудная собака. Она тебя приютила, со съемной квартиры к себе забрала, хорошая, добрая. А ты ей за это подарки, продукты, ты при ней. -Брось! – Денис поморщился. – Какая разница, кто где живет? Вряд ли она согласилась бы переехать в мою, съемную. И Свете неудобно в школу ездить, и свое жилье всегда хорошо… -А не ради ли этого ты на ней и женился? – прищурился Игорь. – Все-таки ты у нас из Читы, в Москве нужно за что-то зацепиться. Нет, ты не думай, я так не считаю. А она, может, нет-нет, да и решит…А ты тут еще с ребенком… - Не знаю, - Денис сделал большой глоток из стоящего рядом бокала. – Не знаю. Мы как-то вопрос детей не обсуждали до свадьбы. Я думал, это не проблема… Игорь только поцокал языком. Он сам, дважды разведенный, решил, что ему приятнее всего жить холостяком. Ведь столько девушек хороших, ведь столько ласковых имен… Так зачем связывать себя с одной, да и вообще, связывать себя, а уж тем более мечтать о детях?... …Но Мишка появился не спросив Марину, хочет она того или нет. -И на старуху бывает проруха, - вздохнула женщина, выходя из отдела кадров. Она до последнего не хотела оформлять декретный отпуск, не хотела запирать себя в квартире, а потом, вытаскивая тяжелую коляску из подъезда, уныло смотреть на спешащих куда-то девушек, отворачиваться от зеркала, потому что талию опять разнесло. Вот со Светой Марина пополнела на четыре килограмма, округлилась так, что противно было смотреть на себя… И опять… А Мишка, родившись, серьезно, внимательно посмотрел на мать, зачмокал красными губами и уснул. Его жизнь только начиналась, и ему было абсолютно все равно, каких размеров будет его мама. Так он и появился, «общий» ребенок. Не на половину, не на кусочек, а полностью общий. -Ну, поздравляйте меня, ребята! Сын родился! – Денис, бросив все дела, звонил друзьям, маме в Читу, двоюродному брату в Омск. – Сын, говорю, родился! Родной, кровиночка, плоть от плоти, с такими же, как у Дениса, ушами. Даже родинка там же, на правом бедре, чуть повыше коленки, как у отца… Теперь, когда Денис встречался с кем-то, кто еще не знал о том, что он женился, мужчина с гордостью рассказывал, что у них с Мариной уже есть дети. Девочка-то от первого брака, а вот сын «общий». Как будто игрушки делил на те, что Марина принесла в их супружескую жизнь, и те, что подарили им на двоих. Света к младшему брату привязалась, с удовольствием сюсюкала с ним, гуляла. Он бы ее, до самого последнего ноготка, до пушистой макушки. Светка первая заметила, что у орущего по ночам Мишки вылез первый зуб, первая увидела, как он, лопоча что-то, встал на пухлые, крепкие ножки и сделал шаг вперед, упал, удивленный от самого себя и захохотал, смотря на старшую сестру. А Марина в это время что-то опять выговаривала мужу на кухне. То ли не купил картошки, то ли не пришел вовремя, и запись в парикмахерскую у жены сорвалась. Обычная жизнь, обычный вечер, обычная жизнь. -Марин, нам нужно поговорить, - Денис сразу заметил, как спина жены напряглась, выпрямилась. – Марин, я, понимаешь, я.. -Ну, не тяни! – обернулась Марина и ударилась локтем о дверцу шкафчика. Ее давно стало раздражать, что Денис мямлит, забывая, о чем начал говорить, отвлекается, постоянно тыкая пальцами в телефон. -Марин, я думаю на развод подать. Вот так как-то… И замолчал, отвернувшись к окну. Марина хотела что-то сказать, уже открыла рот, но тут губы задрожали, брови, взлетевшие, было, вверх, опустились, превратив лицо женщины в грустную маску Пьеро. Денис услышал, как хлопнула дверь комнаты, сдавленные Маринкины всхлипы. -Как он может, Вик?! Ну, что ж они все такие?! Я ему ребенка родила, просил – получил, и что теперь? Мне опять одной растить, А он налегке уйдет? -Подожди, Марин. А что случилось-то? Есть кто-то у него? Поссорились вы, наверное, просто, он потом обязательно передумает! -Есть. Я видела их вместе. Она работает то ли в его офисе, то ли рядом. Конечно, молодую себе нашел. А у меня живот висит, морщины, вон, на лице. А это все после Мишки! Если бы не эта беременность, я бы красавицей была! -Марина, замолчи! Мишка у тебя самый хороший, такой ласковый, умненький! Гордиться надо таким пареньком! -Ну, да. Сначала вот рожаешь им таких, общих, чтобы семья у них была, а потом они все равно уходят! Нет, дудки, я ему устрою веселую жизнь! -Марина, что ты придумала? Подожди, глупая! -Все, извини, мне надо идти, Мишку купать. Марина бросила трубку. -Развестись, значит? Хорошо. Тогда слушай меня внимательно! – она говорила громко, почти кричала. -Давай потише, дети услышат! -Дети? Да какое тебе до них дело? Ты же уходишь, вот и пусть слушают, какой у них папочка! Так вот, если подашь на развод, Мишу забирай с собой. Я одна двоих не потяну. Даже если ты мне свои гроши платить будешь. Ты хотел сына, так и расти его сам. Воспитай, как мужчину. Только настоящего, а не такого, как ты! Света, естественно, остается со мной, ты ей никто. Мы проживем. -Но, Марин, любой суд оставит ребенка с матерью! Зачем ты так? Миша еще маленький, он будет скучать! -Ничего, с судом, - тут она наклонилась над мужем и зло взглянула ему в глаза. – С судом я договорюсь… А Миша любит папу тоже. И новую маму, тетеньку с крашеными кудрями, тоже полюбит. Или тетенька не хочет нянчиться с твоим ребенком? Может, тоже «общих» хочет? Ну, это вы там сами решите. -Марина, перестань! Я просто хотел с тобой поговорить… -Уходи. Не о чем нам говорить. Денис быстро собрался и вышел из квартиры. Света видела, как это сделал однажды отец. Теперь отчим. А еще она слышала, как Марина ловко разделила детей. Мишку заберут, увезут, он будет расти без Светы… -Давай играть! – услышала девочка за спиной. – Что ты там смотришь? Я тоже хочу! – мальчик подставил к окну стул, взобрался на него. – Ой, папа поехал. Папа, папа, пока! Машина моргнула фарами и скрылась за поворотом… …-А что ты переживаешь? – Игорь насыпал в кружку кофе и плеснул кипятка. – И забирай пацана. А что такого? Есть сады, няньки. А Марине это все еще аукнется. Я тебе сейчас все расскажу! Подай на развод, заодно и на алименты. Пусть на работу к ней придет бумажка, что такая-то отказалась от своего ребенка и должна перечислять деньги на его содержание. Позор! Местные кумушки сразу же заклеймят ее, кукушкой сделают. Потом, разрешаешь ей видеться с ребенком, но редко, лучше вечером, а еще лучше, когда у Мишки куча кружков. Пусть он будет уставший, капризный. Тогда говори, что это она на него плохо влияет. Непутевая мать, и все тут! И сыну каждый раз рассказывай, как мама денег на него жалеет, как его видеть не хочет. Ну, усвоил? А то ребенка она подкинуть собралась. Ишь, ты! -Игорь, да я не хочу! -Чего? -Не хочу, чтобы Мише было плохо, не хочу подлостей. Я просто хочу мирно разойтись. Я встретил другого человека, я понял, что ошибся тогда, с Мариной. Ну, она же тоже раньше разводилась, это нормально, это жизнь. Просто Аня, она пока не готова жить еще и с ребенком. Нам нужно притетерться друг к другу… -Ага, а потом «общего» родите, ну, Мишка полюбит его, - Игорь, потянувшись к радио, сделал звук громче и стал раскачиваться под музыку, закрыв глаза… Денис помотал головой, как будто споря с сам собой, и ушел. -Дверь прикрой, чтоб не хлопала! – крикнул ему вдогонку Игорь… …-Ань, я сказал ей. Она разозлилась, Мишу велела забирать. Говорит, так на суде при разводе и скажет, что он со мной должен жить. Анна, в красивом платье, купленном специально для встреч с Денисом, нахмурилась. -Нет, так нехорошо. Дети должны с мамами жить. Какая же из нее мать, если она своего ребенка вот так отдает! Ужас какой! -Ань, ну, может, и хорошо? Будет у нас Мишка, ты его полюбишь. И он тебя тоже, ведь ты хорошая! – мужчина привлек Аню к себе. – Может, так надо? Аня отвернулась. -Нет, это слишком быстро. И, потом… - она замялась. – Я думала, у нас свои детки будут… …«Свои», «твои», «общие» - слова круговоротом крутились в голове, Денис ворочался, вспугивая сон. -Нет, это дико! – уговаривал он себя. – Просто дико! Но что именно, объяснить себе не мог… …-Миша! Миша, вставай! – Света одной рукой тормошила брата, а другой складывала вещи в рюкзак. – Вставай, поехали! -Куда? – мальчик сонно сел на кровати, зевая и потягиваясь. – Где мама? -На работе. Поехали к деду. -Зачем? -В гости! У деда День Рождения. -Правда? Сами поедем к дедушке? – Миша обрадовался. Денисов отец, Петр Андреевич, был первоклассным дедом. Уж он-то не делил внуков на «общих» и «половинчатых», в равной степени ругал и ласково трепал по макушке обоих. Вот у кого будет хорошо! Света наспех разогрела Мише кашу, поела сама, сгребла грязную посуду и сложила ее в раковину, схватила куртки и потащила брата на улицу. Воробьи, налипшие на кустах сирени, сварливо поднялись в воздух, вспугнутые двумя беглецами, спешащими на автобус… …-Вы что здесь? – дед Петр удивленно распахнул дверь. – Где родители? -Разводятся, - просто ответила Светлана и, чмокнув деда в подставленную щеку, потянула брата в квартиру. – Мы у тебя поживем пока? А то мама решила, что Мишка с папой уедет, а я с ней останусь. -Как? Да что такое ты говоришь? – Петр Андреевич, поглаживая усы, развесил куртки на вешалке и пошел на кухню ставить чайник. – Ладно, разберемся… …-Денис! Денис, ну, что ты так долго не отвечаешь?! Дети пропали! – Марина металась по квартире, как будто Света и Миша могли, как бусинки, закатиться под мебель, и их нужно просто оттуда вымести. -Что значит пропали? Сегодня суббота, ты должна была с ними быть! Уже пол-одиннадцатого вечера! -Я должна? А ты? Меня на работу попросили выйти. Я звоню Светке на сотовый, а он тут, на столе, лежит. Вещей детских нет некоторых, документов… Это ты их увез, да? Зачем ты меня мучаешь?! – она сорвалась на визг. -Никого я не забирал. Ты в полицию звонила? Подругам Светиным? Во дворе смотрела? -Везде я уже все смотрела, звонила, искала. Нет их нигде. Что мне делать, Денис? Что мне делать?! Мужчина почувствовал, как к сердцу подбирается страх. Руки затряслись. -Так, ладно, я сейчас приеду, - буркнул он и выбежал из квартиры. Аня, толком ничего не поняв из его возгласов, пожала плечами и захлопнула дверь. Весенний вечер, теплый, пронизанный терпким, густым ароматом цветущей черемухи, обволакивал и дурманил. Но Денис ничего этого не замечал. Он обошел все площадки, раздобыл адреса Светиных подруг и зашел к ним, но родители только разводили руками. Девочка у них не появлялась. -Надо идти в полицию! – Денис схватил Марину за руку и потащил. -Это все из-за тебя! – шептала она. – Из-за тебя! -Замолчи, потом разберемся! – оборвал он ее шипение. – Оба хороши. Когда супруги уже подходили к полицейскому участку, зазвонил сотовый Дениса. -Сынок, не спишь еще? -Нет, у нас дети пропали. Маринка на работу ушла, вечером вернулась, а их нет. Мы в полицию идем. Я тебе потом перезв… -Не надо полиции. Дети ваши приехали ко мне. Они оказались умнее вас обоих. И роднее. Ну, об этом при встрече. Приезжайте, если совесть позволит, - закончил Петр Андреевич. -Ну? Что ты молчишь? Ну? – Марина дернула мужа за руку. -Они у деда. Говорит, сами приехали… …В гостиной, как и много лет до этого, тикали часы. Красивые, в виде домика со свисающими вниз шишками, с кукушкой, что навеки заперлась в своем гнездышке, они висели здесь как будто вечность. Они видели все – радость и печаль, свадьбы и прощания, видели, как ссорятся и мирятся глупые люди, растрачивая минуты, словно просыпавшиеся из кормушки зернышки. -Значит так, - Петр Андреевич, посадив Марину и Дениса на диван, сел напротив них. – Вы там уж как хотите, а я детей разлучать не позволю. Они, в отличие от вас, родные друг другу. Устроили какую-то чехарду, то с одним живете, то с другим, везде обзаводитесь детьми, а потом тащите их дальше. Подумаешь, они же ваши, значит, должны жить, как вы скажете. Да? Он строго взглянул на супругов. --А они тоже люди. Маленькие, наивные, но помудрее вас будут! Вы в любовь только играете, как я понял. А они ею живут. И не позволю я рвать их души. Вы как хотите, расходитесь, женитесь, рожайте себе новых, «общих», я всех приму, но разлучать детишек не дам! Он ударил кулаком по столу. Марина вздрогнула, Денис хотел, было, что-то сказать, но осекся. -Так я же это просто так сказала, - тихо прошептала Марина. – Ну, про Мишу. Я думала, что Денис испугается, передумает уходить… -Нет, кукушка ты. И ты, сынок, не лучше. Идите с глаз моих! – прикрикнул дед. – Света и Миша пока у меня поживут. Как разведетесь, приходите навестить. Светлана, стоя у тонкой стены, слышала каждый звук. По ее щекам катились крупные, горячие слезы. Она и не знала, что можно так плакать. Что теперь будет, что решат эти взрослые? Страшно, горько… Света на цыпочках подошла к Мишиной кровати и погладила брата по голове. Тот улыбнулся во сне и повернулся на другой бок… ...-Марин, - после долгого молчания, наконец, сказал Денис. – Может, и правда, дети оказались умнее нас? Может, не поздно еще все исправить? Попробуем пожить вместе, обсудим все. Ведь отец детей и правда не отдаст! Я его знаю! -Не имеет права. Я их мать! – Марина снова разозлилась, но потом осеклась. Она нервно сжимала и разжимала руки, вздыхала и кусала губы. – Как я могу с тобой опять жить, если ты с другой мне изменял? Как? -Я не знаю, Марин. Не знаю, получится ли у нас. Но дети помогут, наверное. Наши дети, Маринка, твои и мои. Без дележки и скандалов… …Через две недели дети вернулись домой. Петр Андреевич строго похлопал сына по плечу. -Смотри у меня, если будете опять чудить, мигом внуков к себе заберу! – сказал он и ушел. Света и Михаил стояли и махали деду с балкона. Кажется, все стало налаживаться. Денис и Марина попробуют, они будут очень стараться сохранить свое гнездо... Но Света потом будет еще долго пугаться, когда родители ругаются, боясь, что они снова начнут делить между собой своих детей…