Жизнь на кончике пера

Наконец то две большие жёлтые фары осветили двор Ивановых, приехал. – Папка? Пака! Ура, папка приехал, — Колька соскочил с печки, прыгая на одной ноге, пытался попасть в валенок натягивая на ходу пальтишко. – Куда, куда собрался, сумасшедший. Холод такой, да и ночь на дворе, иди на печку сейчас отец зайдёт. Колька обиделся, надул губы и собрался зареветь. – А ну не реви, кому говорю, — заругалась мать, — сказала сейчас отец зайдёт. Виктор всё не заходил. – Да что он там, — запереживала уже Тамара, -пьяный что ли. А ну, Колька, сиди дома, я сейчас сама пойду посмотрю. – Мамка я боюсь, — заныл Колька. – Какого чёрта ты испужался? Боится он, сиди, кому сказала. Пока накидывала Тамара фуфайку на плечи да, переругивалась с Колькой, дверь в избу отворилась и в избу вползли незамедлительно клубы пара, в этих -то клубах и ввалился вовнутрь Виктор, да не один. У порога стояла молоденькая девчонка, лет восемнадцати, не больше, закутанная в шаль, куцее коричневое пальтишко, с чёрным цигейковым воротом, огромные серые глаза на пол лица, на лбу светлые завитки волос. – Проходи, проходи Евдокия. Тома, помоги гостье раздеться. Тамара, ничего не понимая помогла девчонке снять пальто. Девчонка оказалась глубоко беременная, переваливаясь тяжело словно жирная, осенняя утка перед забоем, Евдокия прошла к столу, села, сложив на коленях тонкие, словно куриные лапки озябшие руки. Колька боязливо выглядывал с печки. – А где это у меня сын, а? Николай ты чего там, а ну иди… чего папка привёз. — Виктор стащил с печи упирающегося Кольку и высоко поднял его, к самому потолку, — а ты мать, пока еды нам приготовь, ну, что мы голодом сидеть будем. Уже поздно вечером, когда Кольку сморил сон. Слышал он как что-то бубнил отец, выкрикивала приглушённо мать с чем-то, не соглашаясь и тихонько всхлипывала гостья. Утром вся деревня знала, что Виктор Остапов, привёз свою младшую, беременную сестру. – Мужик бросил, матери с отцом у них давно нет, куда её девать, куклу такую, — рассказывает в полутьме коровника Тамара своим товаркам. – А что — то ты раньше не говорила, что у Виктора твово кто-то из сродников есть, вроде ты говорила, что сирота. – А что если нет родителей, то не сирота? – Ну а сестра -то откель взялась? – В детском доме воспитывалась, что ещё тебе рассказать Акулина? Может как с мужем любимся? – Да иди ты Томка, как есть дурная. Вскоре Евдокия, Колькина тётка, надумала рожать, увёз её папка в больницу в район, а вскорости, появилась у Кольки сестра маленькая, Манечка. А Евдокия не вернулась. – Померла, — бросила коротко мать Кольке и дала затрещину, чтобы не путался под ногами. Манечка была маленькая, красненькая ну куклёночек прямо. Видел Колька, у Светки — соседки, пупс Антошка так он больше Мани будет. Ха, что там пупс, у Кольки теперь своя кукла есть, живая. – Я не знаю, Виктор, что хочешь делай, мне она здесь не нужна. – Да ты что? Ты что? Тома? Дитё же живое, кровь… – Ничего не знаю я тебе своё слово сказала. Девай куда хочешь. – Да что же ты за баба такая, приняла поначалу…Куды мне её? В детский дом али в пролубь? – А по мне так без разницы. – Не надо Манечку в детский дом и в плолубь не надо — закричал Колька, — мама, мамочка, оставь Манечку, я сам, я сам буду за ней ходить. я помогать буду, оставь. – Иди помощник, без тебя тошно, — замахнулась мать. Но Колька, вцепившись в подол её юбки, кричал благим матом и просил оставить маленькую сестричку. Виктор молча сидел, опустив голову. – Аааа, да чёрт с вами, делайте что хотите. Тома развернулась и вышла в сенки. Коля подошёл к Манечке, которая сладко спала в казённых пелёнках и не знала, что решается её судьба, присел рядом и начал тихонечко что-то шептать, называя то солнышком, то деточкой. Спал Колька плохо, всё ему казалось, что мать выкинет его деточку, так звал он Маню, в прорубь. – Да спи, ты окаянный, ничего я не сделаю с твоей Маней, — шипит мамка на Кольку, а тот таращит глазёнки, смотрит на мать подозрительно, боится утопит мамка Манечку. – Ой, бабы, умора, никуда от девчонки не отходит, деточкой зовёт. – Вот помощник у тебя Тамара. – Да не говорите. Я поначалу растерялась, а потом так привыкла к девчонке, уже сама никому не отдам. Кольке на следующий год в школу, так няньку думаю нанимать… Так и жили. Виктор работает на машине. Тома доит коров, а Колька с Маней растут. Бежит Коля из школы, расставляет руки пошире, ловит ковыляющую на тоненьких ножках свою деточку, Манечку. Её и мальчишки с девчонками соседние, все деточкой звали. Так и выросла девчонка. Коля в армию сходил, уж как Маня убивалась, как ревела. – Он её почитай и вырастил, за отца и мать был, — судачат бабы, — Томка -то она грубоватая, а Виктор вовсе нелюдим, буркнет что пройдёт, ни поболтает, ничего, а дети совсем другие. Дождалась деточка своего братца из армии. Походил месяц, покуражился, на работу шофёром устроился, девку привёл в дом, всё смотрел, одобрит ли деточка? Одобрила, поправилась невестка будущая. Женился Виктор, вскорости и деточка подросла, да красавица такая стала. В город поехала учиться, а всё первым делом как приедет, к братцу изначально зайдет, а потом уже домой. Манечка знала, что она племянница отцу с матерью, от неё и не скрывали, чтобы потом горько не было, любили обоих одинаково, не было у Мани тяжёлых воспоминаний, ей даже кажется иногда, что мамка её больше, чем Кольку любит, деточка, да деточка. Девчонка всё же, что уж там. Отучилась Маня, в деревню вернулась, врачом. Жених хороший нашёлся, замуж вышла, деток нарожала. Старики уже родители, пришло время Виктору уйти, Тома сдала сильно. Манечка к себе матушку забрала, хоть та и противилась. Спит так однажды слышит, вроде зовёт кто? Точно, мама. – Что ты мамочка? Пить? Болит что? – Сядь, сядь, деточка, — просит Тома. – Да, да, конечно. – Прости ты меня, Манечка. – Да за что же, мамушка? Ты чего? – За всё прости, не хотела я тебя, в детский дом сдать хотела… – Мамочка, да ты что, милая? Ну неужели ты думаешь я не понимаю, это папе племянница, а тебе, по сути, чужого ребёнка принесли. Я не держу на тебя зла и прощения просить тебе не за что… – Не племянница ты отцу была, дочь ты его… – Кааак мама… – Да так, деточка. Уж где он с этой Евдокией снюхался, с матерью твоей, не знаю. Да только видно долго крутил любовь-то, что ты появилась на свет, выгнал её отец, дед твой, сказал отцу -то нашему, чтобы забирал мол, а не -то заявление напишет. Вот и привёз тогда папка мать твою, во всём признался. Всем сказали, что сестра его младшая. А она такая, домовитая, всё помогала, за Николаем смотрела, а потом увёз её рожать и не вернулась она… – Мамочка…, и ты приняла любовницу мужа? – Приняла, деточка, приняла. А куда её? У неё же пузо на нос лезло, там же дитё было, а мне как? Сына сиротить из-за того, что папашка его с соблазном не справился? А может это так задумано было, я ведь доченьку хотела, ох как хотела, вот ты и появилась… – Кем задумано? – Богом… – Мамочка, какая ты…всю жизнь за могилкой ухаживала… – Деточка, это не её…Это девушки одной, сиротки, зовут так же, как и мать твою. А твоя…она живая видно, моложе меня лет на десять… – Как? – Бросила она тогда тебя, ушла и бросила. – Мама… – Ты прости меня, детка, не смогла я тайну эту с собой унести, нечестно по отношению к тебе. У тебя же где-то родственники есть, может сёстры — братья тётки, дядьки. – Есть мамочка, конечно, есть. Коля мой самый лучший брат не свете, как же я мечтала в детстве чтобы он не двоюродным, а родным братиком был. Ты есть, мамочка моя родная, тёть Катя с дядь Витей есть это моя тётя с дядей, сестра и брат твои, двоюродных и троюродных куча. У меня огромная семья, всё это благодаря тебе, мамочка. Не ты меня родила, да ты мне жизнь дала родная. – Деточка моя…Деточка… Немного ещё пожила Тома, а как пришло и её время, ушла спокойно и с улыбкой к Виктору. Будучи, сама в возрасте своей матери, рассказала Манечка, Мария Викторовна, историю своей жизни в кругу большой своей семьи. Как одна все девчонки молодые и женщины взвились, расфыркались, как одна сказали, что не смогли бы так, как Тамара. – Не примеряйте на себя чужие обстоятельства жизни, смогла- не смогла, — сказала Мария Викторовна, — никто не знает, как может жизнь обернуться, не забывайте ещё и сколько лет назад это всё произошло. Кто- то бы не смог, а мама смогла. На что у неё, у милой моей, характер крут был, а смогла… За что я ей низкий поклон всегда говорю… Автор: Мавридика де Монбазон

Отражение зла Глава 6. Повитуху звали Айгуль. Коренная туркменка, она приехала в деревню Калиновка следом за своим мужем, в далёком сорок пятом году, после окончания войны. Родители были против её брака с русским и навсегда оборвали с ней всяческие связи. Ей было уже около шестидесяти. Маленькая и шустрая пожилая женщина с испещрённым морщинами добродушным лицом. В прошлом Айгуль работала в родильном доме, а потом по состоянию здоровья ушла. Любимый и дорогой её сердцу супруг отошёл в мир иной, и Айгуль предпочла скрыться от любопытных людских глаз в своей землянке, в лесу. Детей у неё не было. Не смогла родить. Всю жизнь посвятила своему горячо любимому мужу и работе. Чужим детям помогала появиться на свет. Медицинское образование Айгуль имела, окончив Саратовское медицинское училище. Когда Полина Дмитриевна привела к ней свою старшую дочь, Айгуль долго молчала. На печи у неё что-то варилось, распространяя по маленькой комнатушке ароматы сушёных трав. -Оставляй свою дочь - коротко произнесла она, помешивая деревянной ложкой в чугунке и пробуя на вкус. -Только ты всё как надо сделай. Не обижу. Молока принесу тебе, сметаны, яиц. Хозяйство у меня не маленькое, продуктами не обижу. Всё своё, домашнее. Долго ещё на рынок не будешь ездить. Полина топталась в дверях. Зыркая то на дочь, то на Айгуль. Совесть её нисколько не мучила. Рожать надо в браке и от стоящего человека. А не от шалопая беспутного, чтобы в девках потом сидеть, в одиночку воспитывая приплод, и иметь славу непутёвой. Жизнь свою сгубить дочери Полина не позволит. Она старшая у неё, и на неё вся надежда. Устала всю семью одна Полина волочить. Ей помощь нужна, отдых. Две коровы, бык, куры с поросятами, коза. Огород до изнеможения каждую весну и лето. Раньше муж хоть помогал, а сейчас одна всё тащит, на себе. Младшие кто в седьмой, кто в шестой класс ходят. Какие из них помощники. Зойка помогала, да с Матвейкой спуталась и в дурь пошла. Любит и всё тут. Уж Полина и била её, и за косу таскала. Старшей её дочери боле всех от матери доставалось. Младших Полина и пальцем не трогала, потому что малы они ещё. -Через две недели придёшь - словно не услышав Полину, произнесла Айгуль. -Ага ... Через две так через две - Полина незаметно погрозила дочери кулаком и, распрощавшись, ушла. Дело-то оно не шибко хитрое. Испокон веков бабы от нежеланной беременности избавлялись любыми способами. Не всегда, правда, безопасными. Но тут Полина не переживала. Айгуль с медицинским образованием, сделает всё как положено. Чтоб потом Зойка смогла от Кирки Антипова родить. Полина на днях собиралась с самим отцом Кирилла поговорить. Женить надо их старших детей, и дело с концом. Авось Зойка приживётся у Антиповых. Семья-то у них зажиточная. Весь род кулацкий. Их раскулачили в своё время, а они всё равно поднялись и даже в войну в достатке жили. Айгуль прошаркала к двери, да выглянула. Полина далече уже ушла, по тропке-то. Повернувшись к испуганно молчавшей девушке, Айгуль строго спросила: -Сама-то желаешь от дитя избавиться, али мать заставляет? Из глаз Зои брызнули слёзы. Она отчаянно замотала головой и вдруг, сорвавшись с деревянной лавки, упала перед старухой на колени, обхватив её ноги. -Бабушка, не губи! Желанный младенец для меня, от любимого зачат. Уехал мой Матвейка на заработки, на свадьбу хотел деньжат заработать, да у маменьки руки моей просить. А она узнала, что тяжёлая я, и взъелась. Замуж за Кирюху Антипова меня хочет насильно выдать. Я руки на себя наложу, но никого другого до себя не допущу. Айгуль рывком подняла девушку с колен. Хоть и маленькая она старушонка была, да силы в ней ещё много. -Слёзы-то утри, малинка. Не буду я такой грех на душу брать. Айгуль погладила девушку по голове. Дрогнуло что-то внутри неё. Много кто был у неё. Денег давали, чуть ли не золотом осыпали. Да всё пустые то бабы были, и душа у них тёмная. Помогала им Айгуль, не чувствуя своей вины. Но не в этот раз. -А мама? Она же со свету меня изведёт! - вскинула свои ясные светло-голубые глаза Зоя. -Потерпи. Время всё управит. Не примет мать, у меня оставайся жить. Я тебя кое-чему обучу. Травами да молитвами лечить сможешь. Поняла? Мне недолго осталось. Я зло, которое делаю, добром стараюсь окупить. Иным помогаю от младенцев невинных избавиться, потому что судьбу того ребёнка вижу. А иных и переубедить могу. Бесплодные, бывает, идут ко мне, просят помочь. Никому не отказываю. Так и живу. Зоя удивлённо слушала Айгуль. Надо же, оказывается, как ... А мамка-то про неё всю дорогу зудела. Что злая она повитуха и до денег жадная. -Деньги, что мне дают, я в церковь несу или нищим на вокзале раздаю. Богатств у меня нет, и сокровища на земле я не собираю. Мне душу чистить надо, потому как там, куда она после смерти отправится, нелегко мне будет тяжкое бремя сделанных абортов с себя снять. На, попробуй. Айгуль поднесла ко рту Зои деревянную ложку. Девушка пригубила похлёбку. Ароматная, вкусная. В животе мгновенно заурчало. Довольная Айгуль, хрипло рассмеявшись, налила Зойке целую миску. -Ешь на здоровьице, корми дитятку свою себе на радость. *** Таня нежилась в постели. После ночи с Лёней она чувствовала себя прекрасно. -Доброе утро, любимая - он собственной персоной появился в проёме двери, с подносом в руках. -Лёнечка, ты такой галантный - кокетливо произнесла Таня, сверкая зелёными глазищами. В пышной сорочке, с распущенными золотистого цвета волосами и с розовыми щёчками, она была необычайно хороша. Леонид насмотреться на неё просто не мог. -Завтрак в постель для моей королевы - торжественно провозгласил он и бросив быстрый взгляд на будильник, торопливо поставил поднос на резной письменный стол - моя душенька, мне пора на работу. Вечером будь готова. Я незамедлительно хочу представить тебя моим родителям. Таня подставила свои розовые губки для поцелуя и, дождавшись, когда за Лёнечкой захлопнется дверь, запорхала по квартире. Будто и не болело у неё ничего, и головой она не прикладывалась. Настроение Тани было отличным. -Спасибо тебе, тётушка, ты даже оттуда мне помогаешь - шепнула Таня, взяв портрет Аиды в руки и чмокнув холодное стекло. Надо было подготовиться к знакомству с родителями Лёни. Таня не из робкого десятка и цену себе прекрасно знает. Свёкра всерьёз она не воспринимала. Академик должен быть интеллигентным и мягким, а вот оперная певичка, будущая свекровь, по всей видимости, та ещё язва, и ей нужно её место сразу указать. Таня встала перед зеркалом и с самоуверенным лицом рассматривала себя со всех сторон. Затылок заныл, шишка там знатная образовалась. Под глазами круги. Вид неважный и не такой презентабельный, какой нужен. Но это всё мелочи. До вечера Таня себя в порядок приведёт и будет неотразима. "Будь осторожна! " - словно эхом раздался в голове голос тётушки. Вздрогнув от неожиданности, Таня выронила из рук расчёску и, испугавшись, забралась в кровать, под одеяло. Глава 7. Валентина Николаевна срывала своё раздражение на помощнице по дому. -Ольга, ты не можешь быть порасторопней? Александр Ефимович скоро приедет на обед, а у тебя ещё ничего не готово! -Да как не готово, Валентина Николаевна! - засуетилась Ольга, всплеснув руками. Телосложения она была крупного, роста огромного. Казалось, что собою эта дородная женщина заполняет весь дом. Валентина поначалу брезговала деревенской бабой, как она её называла, но Александр Ефимович упёрся. Ольга была его единоутробной сестрой по отцу, и он обещал покойному родителю, что не бросит её. С тех пор Ольга работает в семье Завьяловых помощницей по хозяйству вот уже двадцать с небольшим лет. Валентина в конце концов перестала брезгливо морщить нос при виде её и смирилась. Домашние дела в руках Ольги хорошо спорились. И стирала, и убирала, и поесть готовила. Даже за маленьким Лёнечкой приглядывать успевала, пока тот рос. Своей семьи у Ольги не было. Ни мужа, ни детей. Да и какой бы храбрец нашёлся для столь нестандартной женщины? -Возмутительно просто, возмутительно! - всё повторяла Валентина, расхаживая по уютной гостиной и обмахиваясь веером. -Валентиночка Николаевна, да не переживайте вы так ... - расстроенно прервала бормотание хозяйки Ольга - я просто на рынке задержалась. Но я всё-всё успела! -Да не о тебе речь - раздражённо отмахнулась Валентина - я просто с Аглаей сегодня встречалась. Она и поведала мне всё о невесте Лёни. Из самых первых уст мне стали известны вопиющие подробности из жизни этой театральной актриски. Это просто возмутительно, на ком мой сын собрался жениться! Отшвырнув веер в сторону, Аглая сжала виски. Лёню нужно срочно переубедить. Этой девице не место в семье Завьяловых. Немыслимо просто! Хлопнула входная дверь, и раздался весёлый голос Александра Ефимовича. -Дорогая, мне из министерства Лёня звонил, просил передать тебе готовиться к праздничному ужину. Сегодня он познакомит нас со своей невестой. По его голосу я понял, что он весьма серьёзно настроен и его не переубедить. Так что будь, пожалуйста, терпимей к девушке, не пугай. Сначала познакомимся, а потом уже выводы будем делать. -Шура! Какие выводы! Я уже про неё всё-всё узнала. Это катастрофа для нашей семьи! Катастрофа! Валентина подробно поведала мужу разговор с Аглаей. Александр Ефимович внимательно слушал и ел. Принятие пищи для него было делом святым и весьма кропотливым. Он не просто ел так, что за ушами хрустело. Александр Ефимович вкушал пищу, смаковал. Когда он был сыт и доволен, его мозг работал наиболее активно. По окончании обеденной трапезы, Александр Ефимович аккуратно промочил губы салфеткой и, сдёрнув её с шеи, хлопнул крепкими ладонями по столу. -Значит так. Если всё, что ты мне рассказала, правда, то Леонид немедленно расстанется с этой девицей и забудет о ней. Прежде чем влюбляться, он обязан был всю её подноготную изучить. Родители в лагерях отбывали срок! Это какой удар по моей репутации в партии! По его репутации! Ведь проверяют всё, вплоть до трусов! Раздосадованный Александр Ефимович уехал на работу, а Валентина, успокоившись, спокойно прилегла на кровать. Голова разболелась, и навалилась страшная усталость. Хорошо хоть никакого праздничного ужина не готовить. Как только Лёня придёт домой, отец с ним серьёзно поговорит, и речи об этой девице больше никакой не будет. Лёня послушный мальчик и против родительской воли не посмеет пойти. Да и понимать должен, какой урон для репутации всей их семьи - связаться с дочкой осужденных. *** Таня нервничала. Дома она долго раздумывала, выпить ей для храбрости или же так справится? А вдруг и вправду беременна? Решив ехать так, Таня теперь мучила подол своего лучшего платья. Внешне она выглядела прекрасно, чего нельзя было сказать о внутреннем содержании. Лёня зато доволен был и молчаливости Тани будто не замечал вовсе. После рабочего дня, он даже в ювелирку Самуила Давидовича заскочил. Обручальное колечко нужного размера имелось. Но Лёня пока купил помолвочное. Тоненькое, золотое. С переливающимся топазом в центре. Дверь квартиры Завьяловых открыла Ольга. Её добродушная улыбка на некрасивом каком-то мужицком лице с грубыми чертами, приободрила Таню, и девушка уверенно шагнула внутрь. - Добрый вечер - чопорно поздоровалась Валентина Николаевна. Она ждала этой встречи, как на иголках. Аглая описывала эту Татьяну, как смазливую девицу. Валентина досадно признала в своих мыслях, что девица не просто смазливое личико имеет, а довольно-таки красива. Волосы роскошные, переливающиеся золотом. Глаза, словно два изумруда, и фигурка, тоненькая, как тростиночка. Понятно, от чего у Лёни разум затмило. - Здравствуйте - вежливо поздоровалась Таня, осторожно вытаскивая отёкшие ноги из туфель. Валентина даже тапочки ей предлагать не стала, она вперила свой пристальный взгляд на сына: - Леонид, отец желает в срочном порядке с тобой поговорить. Помощница по хозяйству Ольга прошмыгнула в кухню, откуда распространялись по всей квартире божественные запахи. В другое время у Тани слюнки потекли бы, но не сейчас. К горлу подступала предательская тошнота, а в голове нарастал шум. - Можете пока здесь присесть - милостиво разрешила Валентина, показав рукой на низенькое креслице, стоявшее в углу просторной прихожей. Таня едва дышала. Видимо, переволновалась, хоть и не из робкого десятка была. Очень уж за Лёнечку Завьялова замуж хотелось выскочить поскорее, пока такой лакомый кусочек из-под носа кто пошустрее не увёл. Шут с ней, с любовью. Главное - сыта всегда будет и в достатке. С милым в рай и в шалаше - не про Таню. Очнулась она после того, что с ней Матвей посмел сотворить. От любви до ненависти, как говорится, один шаг. Вот и превратилась её короткая влюблённость в жажду отомстить. Хотя бы замуж удачно выйти. Исподтишка изучая будущую свекровь, Таня поджимала губы. Догадывалась она о её мыслишках. Только не на ту напали. Таня если уж вцепилась, то своего уже не упустит. *** Александр Ефимович грозно смотрел на сына, сдвинув брови. -Девицу, что ты притащил, уведи. Не пара она тебе ... -Но... - подорвался Леонид, скрипнув зубами. Услышанное от отца, его взволновало, но не настолько, чтобы он Таню бросил! Кому какое дело, на ком он женится? Это его личная жизнь, и он любит Таню! А кем были её родители и за что их когда-то осудили, ему наплевать. -Никаких "но"! Ты не батрак с улицы, которому можно жениться на ком ему вздумается. Ты сын уважаемых родителей, из уважаемой семьи. Мы никогда против власти не шли и не будем даже тень наводить на себя и свою преданность. Я тебе, Леонид, всё сказал. Ты в министерстве работаешь и не дурак, должен сам всё понимать. Ну, повстречался, повлюблялся... Опыт-то нужно с кем-то приобретать. Понимаю. Сам молодым был когда-то. Ты ещё у нас что-то припозднился. Но жениться, избави Бог. Первая влюблённость - это пыль. Смахнул её, и нет. Вот женишься на подходящей девушке, и тогда будет тебе любовь, семья и почёт. Видел я в окно. Красивая девица, спору нет. И влюбился ты скорее во внешность, чем в душу. Так что я более чем уверен, что глупости это и всё вскоре пройдёт. Послушай отца, сынок, я тебе плохого не посоветую. Леонид еле сдерживал себя. Истерик он себе с детства не позволял. Предпочитал действовать, когда эмоции утихнут. А то такого наговорить можно, да наделать. Не то чтобы Леонид полностью от мнения родителей зависел. Нет. Просто он обладал практичным умом. Ему подумать нужно, подумать ... -Отец, я тебя услышал. Мне время нужно, и я приму окончательное решение. Сам. Жёсткий взгляд Лёни пригвоздил Александра Ефимовича к его месту. А то он уж было сорваться хотел, в прихожую да сам девицу выпроводить из их дома. *** С каменным лицом Леонид вышел к Тане и, не обращая внимания на свою мать, ласково взял девушку под руку. -Вставай, Танюша, прогуляться нужно. Зима скоро, из дому носа не высунешь. -А ... - начала было Таня, собираясь спросить про ужин, про знакомство с родителями. Но посмотрев Лёне в глаза, прикусила язык. Недаром ей голос тётушки померещился. Что-то случилось, но что? Она ещё не успела себя даже проявить, а Лёня уже выпроваживает её за дверь! "Главное, не опуститься до банальной истерики" - мысленно повторяла Таня, спешно спускаясь за Лёней вниз по широким ступенькам. Сейчас он всё ей расскажет. Не будет же он отмалчиваться! Сердце было не на месте, хоть и не о чем переживать было. У Тани козырь был. Ещё немного времени выждет и о беременности объявит. Теперь она в своём положении не сомневалась

Этим летом московская дачница Люся привезла к себе в деревню, где у нее был домик, своего крестника Алешку. Ему осенью исполнилось четырнадцать лет, самый вредный возраст для подростка. Его мать просила забрать сына недели на две на природу, чтобы хоть чуть отвадить его от новой компании. Сойдя с поезда, он оглядывался со странным видом и крестная спросила: – Что ты ищешь? - А автобус-то тут есть или по полям пешком пойдем? -Почему по полям? Дорога есть, да и идти-то недалеко минут двадцать-двадцать пять. Для дальних поездок у нас таксуют мужики, видишь, машины у вокзала стоят? А недалеко и пешком прогуляемся! Алешка тащил свой рюкзачок и сумку, и бурчал: - Завезла меня, Бог знает куда, чего я тут делать буду? Там у меня друзья и подружки, а тут дярёвня! - Не дярёвня, а деревня. И тебе в этой деревне еще и поучиться придется! - Чему? - Жизни! Посмотришь, как люди живут, как друг к другу относятся, может, и к отцу-матери относиться по-другому будешь! - Это в воспитательных целях значит? - Почему? Я же тебе говорила, что проводка у меня в доме плохая. А ты хвастался, что разбираешься, вот и посмотришь, а то меня током бьет, когда суп варю на электроплитке. - Посмотрю. Теть Люсь, а ты говорила, что речка есть, это вот то, что мы с тобой по мостику переходили? Где же в ней купаться? - Речка эта, а купаются в другом месте, если хочешь, сегодня же и сходим. - Конечно, хочу, мы с братом в Москве-реке рано купаться начинаем, в мае. А тут-то теплее наверное? - Конечно! Считай на 280 километров южнее Москвы. Вот так, разговаривая, они наконец-то дошли до Люсиного дома. На часах было 4 утра, и, вскипятив чайник, и слегка закусив, они улеглись досыпать. На речку они попали, когда время подходило к 12 часам, и Алешка удивился тому, что, несмотря на рабочий день на пляже довольно много народу. Поздоровавшись со знакомыми, крестная расстелила на траве покрывало и мальчик, быстренько раздевшись, побежал в воду. Плавал он не просто хорошо, а мастерски. Благо мать его работала учительницей физкультуры, и с теорией и практикой у него не было недостатка. Местные ребята сразу оценили его уменье, и, сплавав с ними наперегонки, от одного берега до другого и обратно, зауважали. Накупавшись вволю, уже ближе к обеду, они отправились домой, и крестная заметила, что парень явно повеселел. Пока готовили и обедали, он ворчал на нее: - Зачем ты со всеми здороваешься, останавливаешься, всем докладываешь, что я твой крестник Алеша, зачем я приехал. Кого все это касается и кому это интересно? - Ты странный, Алеша! Это деревня, здесь все про всех всё знают. Вот мы с тобой прошли по улице, со всеми поздоровались, со всеми поговорили. Во-первых, это просто вежливо. Во-вторых, вот представь, что мне ночью стало плохо, а здесь телефона ни у кого нет. Что делать? Придется идти к соседям. А если они тебя не знают, то поглядев на тебя в окно, и дверь не откроют и помогать вряд ли захотят. Кто тебя знает, может ты жулик или бандит! А теперь все знают, что с Люсей приехал крестник Алешка. Ты постучишь, тебе откроют, сами себе скажут, это, мол, Люсин паренек пришел, что-то случилось. И выслушают, и заведут свою машину, или мотоцикл, и съездят и вызовут врача. То же самое, если не дай Бог что другое случится, пожар или беда, какая. Здесь от простой вежливости зависит здоровье и сама жизнь. Разве это не правильно? Он пожал плечами: - Не знаю, может и правильно, но странно. - Ну, это просто тебе не привычно, а привыкнешь, и замечать перестанешь. После обеда Алешка занялся проводкой, очень быстро нашел, где пробиты провода, определил все неисправности и потом три дня менял проводку, розетки, и выключатели в доме, благо крестная заранее купила и привезла все необходимое. Он работал, делал перерыв на купание и обед, и потом опять работал. За неделю он отремонтировал ей еще и утюг, электроплитку и пылесос. Потом у холодильника и электросамовара поменял вилки, и наладил телевизионную антенну. Крестная на радостях напекла ему пирожков с мясом и с капустой, и они дня три ходили на речку купаться, и больше ничем не занимались. Потом крестная принялась за свои огородные дела, а Алешка лазил на крышу и с высоты дома рассматривал окрестности в бинокль. Он успел познакомиться с местными ребятами и уже два раза играл с ними в футбол. Одна из соседок зашла посмотреть его работу. И к вечеру, все на улице знали, что Люсин крестник, в свои 14 лет, мастерущий и ловченный парень. Бабули понесли ему утюги, электрочайники и плитки, и все что он смог, отремонтировал. - Тетя Люся, я с них денег не брал за ремонт, это правильно? - Да, это по-соседски. Но и они тебя без благодарности не оставили. Вот яйца, принесла баба Зина, вот банка молока, это от бабы Веры, вот творог и домашний, кстати, очень вкусный, сыр, это от бабы Нади. - А это что в миске? Ух, ты, блинчики! Да какие тоненькие! - Ешь, вот тебе с молоком. А называются они каравайцами. Смотри, видишь по краешку тоненькая поджаренная корочка, как кружева. Это тетя Таня Воронкова, только она так печет, каравайцы с вавилонами! - Надо же как вкусно! И интересно! Каравайцы с вавилонами? Хм. Вкуснота! - Ты честно заработал это угощение, вот и ешь на здоровье. А если деду Семену наладишь стиральную машину, то он нам с тобой печку поправит, видал, как дымила в первый день как приехали? - А какая у него машина? - Не знаю. Сходи и посмотри. - А это где? - У самой линии дом с краю, собаки у них нет, никто тебя не укусит. Леша вернулся неожиданно быстро. -Что, не сумел? -Почему? Сумел. У него там в двух местах неполадки были, внутри провод отсоединился, и розетка была неисправная. Я сделал. - Умница! - Теть Люсь, а он сказал, что я ему помогать буду, печку ремонтировать, а я ведь этого не умею! - Помощь бывает разная. Он все сделает сам, но физически он слабый, старенький уже. Ты просто тяжелую часть работы поможешь ему выполнить. Воды принести ведро, раствор помешать, он сам скажет и покажет. Печником быть, это надо работу знать, понимать, что и как, и силенка нужна. А по нынешнему времени оно и модно. Многие себе печи да камины кладут, и платят за это оч-чень хорошие деньги! - Да? Вот уж никогда не подумал бы! - Мой отец тоже умел печки складывать, глину сначала с лета накопает, оставит ее на осень-зиму, чтобы ее проморозило хорошенько. - А это зачем? - Чтобы все ее комочки развалились, температура-то зимой скачет. То холод, то оттепель. Вот глина и «поспевает». Потом он ее просеивал, добавлял песок речной, сколько надо, он знал сколько, потому, что это от глины зависит, она оказывается всегда разная. Клал в глину одуванчиковый пух, тополиный пух, камышовый, знаешь, коричневый такой камыш, «рогоз» называется. Клал шерстяные старые нитки, порежет их и замесит, клал старую шерсть, козью и овечью, очесы с шерсти. - А это зачем? - Он кирпичи делал сам. Вся эта добавка, органика, при обжиге выгорает, и остаются поры, с воздухом. Такой кирпич тепло долго держит. И раствор кладочный делал сам, никому не доверял, много у него их было, хитростей профессиональных, да я не все помню. Я маленькая была. Зато и говорили, что в его печку поставь зажженную свечу, во всем доме тепло будет, преувеличение конечно, но печи его славились. - А я думал, что печку любой дурак сложит! - Нет, милый мой, всему учиться надо! - Дворнику не надо! - И дворником тоже много знать надо! - Что уж дворник то знает! - Ну, во-первых, орудия труда. Лопата называется движком. Она должна быть алюминиевая, потому, что железная тяжелая, много не наработаешь! А дюраль дорогой, не достать, да и выпускают его тонким, и движок из него под тяжестью снега прогибается. Метла тоже бывает разная. Сам должен себе делать. Да такую, чтобы легкая была, как грабельки, весь мусор подбирала. А есть тяжелая с толстым комлем, ею только тупые мужики работают, которым лень метлу поправить. Вот ты видел, что дворники солью лед посыпают. А как она называется? На что еще в хозяйстве годится? При какой температуре работает? Что такое общие работы, выселение и другие дела? Какова норма работы зимой и летом? Всему мой милый, учиться надо! - Да! Удивила ты меня! - Я тоже в молодости многому удивлялась, а теперь точно знаю, что самая простая работа не обязательно и самая легкая, но любая почетная, если человек – мастер своего дела. Назавтра пришел дед Семен, и они с Лешей провозились целый день. Парню стало так интересно, что он даже купаться не пошел. Через два дня, когда печка просохла, он сам ее растопил и был очень доволен, что все получилось, даже потом побелил ее, правда под руководством крестной. Потом позавидовал, как крестная рубила дрова, и сам решил показать, что он мужик. И первое же отлетевшее полено здорово отбило ему коленку. Дней пять учился, и наконец, нарубил хорошую охапку дровишек. Правда, пришлось два раза топор выручать из полена. Мальчик брал слишком большой пенек и конечно с сучками. Пробовал колоть колуном, но не понравилось, и крестная утешила его, сказав, что не все и деревенские сразу умеют рубить большие поленья, силенка нужна. И он опять удивился: - По телевизору это все выглядело очень просто и красиво, а на самом деле и тут голова нужна. - Это ты еще косить не пробовал. -Конечно! Я вчера во дворе брал в руки косу, тяжелая! - Ну конечно, это так называемая «семиручка», она для взрослого и сильного мужика. - Никогда не думал, сколько всего надо знать. - А ты знаешь, что почти все деревенские ребята умеют доить корову, помогают отцам, когда забивают скотину-корову, или поросенка. Знают, как разделать тушу правильно. - Это, наверное, страшно! Кровищи небось полно! - Зачем? Все делается по порядку и по правилам, чтобы мясо не пропало, чтобы желчь не разлилась и не испортила всю работу. Они же потом все это будут есть, часть продадут на рынке, а часть себе для еды. И опять же прежде чем на рынок везти, надо свозить тушу в ветлабораторию. Врач осмотрит, сделает анализы, поставит на мясо штамп, и даст тебе справку, что мясо от здоровой скотины. Вот молоко от коровы тоже врач проверяет, ведь его ребятишки пьют, ну и взрослые тоже. - Это сколько всего знать надо! - Да. В деревне жить, надо знать, и уметь очень многое. Но ты городской житель. Тебе надо учиться. Ты выбери себе дело по душе, выучись, стань асом в нем, и жить будет интересно, и жизнь будет хорошая. А курить, да водку пить да под заборами песни похабные орать много ума не надо. И затягивает такое болото очень быстро, «А» не успеешь сказать. Ну ладно, засиделись мы с тобой, спать пора. Ты завтра с утра вещи свои собери, я на вечер билеты взяла, в ночь уедем. - Уже уезжаем? Как быстро две недели прошли! - Не две, а три! За делами ты и не заметил! - Теть Люсь, а ты огород посадила, кто за ним смотреть будет? - А чего за ним смотреть? Да я в следующий выходной опять приеду. - Жалко я не смогу. Отец дома ремонт затеял, буду помогать. - Ну, когда сможешь, всегда буду рада взять тебя с собой. Сходишь с ребятами в центр, там у нас по выходным танцы. - Под гармошку? - Почему под гармошку? Помнишь, в субботу поздно вечером музыка гремела? - Не-а. Я спал, я же с печкой уработался, устал. Правда сквозь сон музыку слышал, утром хотел тебя спросить, да забыл! - Да, точно. У них там такой усилитель стоит, что у нас слышно! Назавтра вечером они пошли к станции. Бабули, знавшие об отъезде, на прощание совали Алешке в карманы то пирожки, то вареные яйца, то домашнюю ветчину и каравайцы его любимые и звали: -Приезжай, Лешенька еще! А он, красный от смущения, только согласно кивал головой, и, поглядывая на крестную, улыбался. Потом повернулся и помахал всем рукой: - Спасибо вам, до свидания! Автор: Людмила Рассказова

Послушай, мы, наверно, стали старыми, Раз начали серьёзно рассуждать, Что молодёжь на мотоциклах с фарами Ночной тиши не ценит благодать . И что девчонки слишком ярко красятся, И носят чёрт-те что,ну чистый бред, Их джинсы ныне дырками лохматятся, А волосы в зелёный красят  цвет... Но стоит нам открыть альбомы старые, Которые вращают время вспять, Увидим,что среди парней с гитарами, Совсем нетрудно будет отыскать Тебя!С патлатой длинной гривою, В штанах клешёных- бывшей моды писк! И девочку с улыбкою игривою, В такой короткой юбке-просто риск Наклончик сделать,чтоб не оконфузиться... А в волосах сплошной "Лондаколор"... Орали песни громко мы на улице, Презрев соседских  бабушек укор. Смеялись-помню-с визгом оглушительным, И " Живописью" красили глаза... И в шоке были бедные родители, Не зная, как нажать на тормоза... А вот теперь и мы порою сердимся, Забыв свои забавные дела. Душа-она времён прошедших пленница. Ты видишь- наша молодость прошла! Давай,мой друг,не будем больше сетовать На юность, бесшабашную порой.... Не станем лезть с ученьем и советами- Всё повторимо в мире под луной.. Автор Людмила Правская.

Рисунки под дверью Сергей Николаевич запирал дверь на два оборота, хотя в подъезде уже двадцать лет не было ни воров, ни чужих. Просто так спокойнее. Меньше поводов кому-то войти, меньше поводов самому выходить. После того как схоронил Настю, он будто выключил в себе свет. Врачи говорили — сердце, три месяца от диагноза до могилы, и всё. Тридцать один год они прожили вместе, из них половину — по гарнизонам, по чужим квартирам, по чемоданам. А как осели наконец в этой панельной двушке на окраине, как решили, что теперь-то заживут по-человечески, — так и не стало её. Раньше он молился. Не то чтобы усердно, но молился: перед дорогой, за сына, за Настю. А как её не стало, слова застряли поперёк горла. Он стоял перед иконой, той самой, что Настя вешала в угол, и не мог выдавить ничего, кроме глухого, злого: за что. За что забрал именно её. Разве мало на свете тех, по ком никто и не заплачет. А он забрал ту, что была ему воздухом. И раз Бог так, думал Сергей, то и я так. Отвернулся. Замолчал. Задвинул икону газетой, чтобы не смотрела. Соседи сначала тянулись к нему. Военный, крепкий, руки золотые — то кран поправить, то полку прибить. Первое время он ещё выходил на стук. Потом перестал. Придёт бабка Валентина с четвёртого — «Серёженька, помоги, потоп у меня» — а он через дверь: вызывайте мастера. Придёт молодая мамочка с коляской — лифт застрял — а он и не откроет вовсе. Люди — они не злопамятные, но и не глупые. Пообиделись, поразводили руками, отстали. И стал Сергей Николаевич в доме тем самым угрюмым дядькой с пятого этажа, про которого детям говорят: не шуми, дядя Серёжа сердится. Одно только его выдавало. Каждое утро, отпирая свои два оборота, он находил под дверью листок. Детский рисунок. Кривые солнца, домики с трубами, человечки-палочки. Иногда танк — угловатый, с непомерной пушкой. Иногда самолёт. Иногда просто нацарапанное синим карандашом «спосибо» с ошибкой. Первый раз он поднял листок, повертел, хмыкнул и бросил в мусорное ведро. И второй бросил. И пятый. А потом как-то рука не поднялась. Стал складывать в ящик комода, где раньше Настя держала письма. Сам себе не признавался зачем. Он знал, чьи это рисунки. Витька, семь лет, из угловой квартиры на его же площадке. Тихий пацанёнок с вечно сползающими штанами, живёт с матерью. Отца нет — то ли уехал, то ли и не было. Мать, Оксана, целыми днями то на работе, то с кем-то по телефону ругается. Мальчонка часто болтался один на лестнице, во дворе, у подъезда. Сергей его сторонился, как и всех. Но раз, выходя за хлебом, застал того на корточках возле своей двери — Витька как раз подсовывал очередной листок в щель. Замер, поднял глаза, испугался. — Ты чего тут? — буркнул Сергей. Мальчишка вскочил, прижал к груди карандаши. — Я вам нарисовал. Вы же солдат. Вы всех защищаете. Сергей нахмурился. Хотел сказать что-то резкое, отогнать. Но Витька смотрел на него так, как давно никто не смотрел, — снизу вверх, с полной, ничем не заслуженной верой. — Никого я не защищаю, — сказал он глухо. — Иди домой. Витька кивнул, но не обиделся. И назавтра под дверью снова лежал рисунок: большой человек в зелёном, а рядом маленький, и они держатся за руки. Сергей долго стоял над этим листком. Потом убрал его в комод и в первый раз за год не задвинул икону газетой до конца — так, наполовину. Весна в тот год пришла злая, с грязью и талой водой. Речка за домами, обычно смирная, вздулась, понесла лёд, вышла на низкий берег, где детвора вечно гоняла, несмотря на все запреты. В тот день Сергей чинил табурет на кухне, когда в дверь заколотили так, что он выронил отвёртку. Не постучали — забарабанили, отчаянно, кулаками. — Сергей Николаич! Сергей Николаич, откройте, Христа ради! Он распахнул дверь. На пороге — Оксана, простоволосая, без куртки, лицо белое. — Витя… Витенька к речке побежал, за собакой, там кричат, что мальчик в воду… я не знаю, я не могу, помогите, вы же… вы же… Она не договорила. Но Сергей уже всё понял. И странное дело — впервые за год в нём что-то не задвинулось, а, наоборот, распахнулось. Тело вспомнило само: он сунул ноги в берцы, схватил с вешалки старую куртку и рванул вниз по лестнице, перемахивая через ступени, как не бегал уже лет пятнадцать. Двор, проулок между гаражами, склон. Народ у берега — стоят, кто-то снимает на телефон, кто-то мечется. А там, в мутной ледяной воде, у полузатопленного куста цепляется за ветку маленькая фигурка. Витька. Течение тянет, ветка гнётся, вода уже по горло. — Держись! — рявкнул Сергей так, что все обернулись. — Держись, слышишь! Он не думал. Сбросил куртку, полез в воду. Холод ударил, перехватил дыхание, свело ноги. Дно уходило, течение сбивало. И вот тут, по грудь в ледяной реке, борясь за каждый шаг, Сергей вдруг услышал внутри себя те самые слова, что застряли год назад. Господи. Господи, помоги. Не за меня прошу. За него. Это была не просьба даже — крик. Впервые он не винил, а звал. И будто чуть отпустило течение, будто нашлась под ногой опора. Он дотянулся до мальчика, обхватил, вырвал из хватки воды его закоченевшие пальцы. — Всё, малой, всё, я тут. Я тебя держу. Витька уже почти не мог говорить, только смотрел — тем же взглядом, снизу вверх, с той же верой. Сергей прижал его к себе и пошёл назад, к берегу, где уже тянулись руки, где Оксана кричала без голоса. Их вытащили вдвоём. Кто-то накинул куртки, кто-то уже вызвал скорую. Витьку кутали, растирали. Он дрожал, но был жив, дышал, и через минуту сквозь стучащие зубы прошептал: — Я знал… что вы придёте. Вы же… мой защитник. Сергей сидел на земле, мокрый, тяжело дыша, и впервые за целый год плакал. Не от горя. От чего-то другого, чему и названия сразу не подберёшь. Держал чужого мальчишку, а чувствовал, будто держит что-то своё, давно потерянное и вдруг вернувшееся. Витьку увезли в больницу, обошлось переохлаждением. Оксана потом приходила, совала конверт с деньгами, он не взял. Сказал только: пусть парень заходит, если захочет. И Витька заходил. Приносил рисунки уже не под дверь, а в руки. Сергей поил его чаем с сушками, чинил ему сломанный самокат, учил забивать гвозди. Мальчишка тянулся к нему, а он вдруг обнаружил, что в квартире стало меньше тишины и больше света. Бабке Валентине он в тот же месяц перебрал засорившийся сифон. Молодой мамочке вынес коляску с застрявшего лифта. Люди удивлялись, но принимали — осторожно, как принимают весну после долгой зимы. А вечером, когда все расходились, Сергей вставал в угол, к иконе, с которой давно уже снял газету. Долго молчал. Потом говорил — неумело, по-простому. — Прости меня. Год Тебя винил. А Ты… Ты не ушёл. Ты через него ко мне достучался. Через того, кто сам-то помощи просил. Он понял тогда простую вещь, до которой не смог дойти сам, а дошёл только через маленькие холодные пальцы, вцепившиеся в него в ледяной воде. Что Бог не отнимал у него любовь. Он просто ждал, когда Сергей снова кому-нибудь её отдаст. И каждое утро, отпирая дверь — уже на один оборот, — он первым делом смотрел вниз, на коврик. Иногда там лежал новый рисунок. Большой человек в зелёном и маленький рядом. И они держатся за руки. С верой и теплом, Марк Бхактин

Отражение зла Глава 1. В центре просторной комнаты стол на толстых ножках, накрытый скатертью. По краям её свисала длинная бахрома. Оранжевый кумпол и таинственный полумрак по углам уютной гостиной. - Аида! Что ты видишь? Не томи! - полушепотом спросила молодая девица. Как молодая. Двадцати пяти лет от роду. Она напряжённо всматривалась в разложенную колоду карт и ждала, когда её тётка прояснит ситуацию. - Молодой, крепкий. Скоро объявится. Это вижу. Аида поднесла ко рту свой мундштук. Потянуло терпким запахом табака. - И всё? - разочарованно протянула молодая женщина, кусая пухлые губы. Не то она хотела услышать. Этих молодых и крепких вилось вокруг неё немало. В театре служила. Поклонников не перечесть. Только вот замуж выйти совершенно не за кого. А хотелось комфорта и стабильности. Не век же ей на театральных подмостках ноги задирать, выстукивая чечётку в надоевшем спектакле. Был, конечно, один персонаж. Ничего так, интересный. Смотрел на неё с наивным обожанием и неизменно присылал лично ей в руки роскошный букет цветов в гримёрку. Только дальше этого не шло. А между тем узнать про него труда не составило. Из хорошей семьи. Интеллигентный, образованный. Отец-академик, мама - оперная певичка. Попасть в такую семью означало бы схватить счастливый билет в будущее. -Девочку родишь от него. Это тебе поможет в решении твоей проблемы - добавила Аида. Она хрипло рассмеялась, продолжая выпускать кольца дыма в потолок. -Девочку я и от моего интеллигентного поклонника родить могла бы. Да он какой-то несерьёзный. Дальше цветов дело не заходит, - задумчиво произнесла Таня, разочарованно глядя в окно. -Не сможешь ты родить от него, - уверенно заявила Аида - пустой он. В детстве переболел серьёзным недугом. Я тебе всё сказала, теперь спать хочу. Запомни: родишь девчонку, свой дар ей передам. Оставив после себя терпкий смог, Аида прикрыла двери в свою комнату, и через минуту оттуда донёсся громкий храп. Таня, немного помедлив, прислушалась. Раз храпит, значит, крепко спит. Аида была её родной тёткой. Она забрала её когда-то из детского дома. Родители Тани сгинули где-то в лагерях. Достав из шкафчика миниатюрный графин, Таня влила себе в маленькую стопку немного домашней настойки. Аида хорошую делала, на травах. Крепкая, правда, зараза, но зато внутри всё горит и настроение лучше становится. Таня взглянула на часы. Только шесть вечера. На восемь у неё спектакль. И она должна быть в форме. Нагрев два ведра воды, Таня наполнила чугунную ванну. Плеснула в неё ароматный эликсир и, сбросив шёлковый пеньюар, погрузилась в благоухающую пену. Напротив ванной висело большое старинное зеркало в позолоченной оправе. Таня каждый раз любовалась своим отражением. Было чем. Светло-золотистые локоны и ярко-зелёные глаза. Точёное личико и аристократичный нос. Она знала, что красива и никогда не останется без мужского внимания. Но хотелось большего. Выйти замуж удачно и, бросив театральные подмостки, стать верной и любимой женой. Да-да. Именно любимой. Сама Таня не собиралась любить. Она собиралась позволять себя любить, но никак не наоборот. Ах, Леонид ... Лёнечка Завьялов... Что же ты не спешишь своё счастье себе скорее забрать, пока другой кто не увёл. Татьяна намыливала себя, продолжая любоваться собой в зеркало. Её тётка была потомственной ведьмой. Судьбу могла предсказать, предупредить о каком-то неприятном событии. Вот только привороты делать наотрез отказывалась, что очень огорчало Таню. Ведь Лёнечку тогда намного проще было бы заманить в свои сети. Теперь вот про какого-то постороннего мужика нагадала. К чему он ей? И как ей поможет возможная беременность? Ведь за Лёнечку тогда точно замуж не выйти. Погрузившись с головой под воду, Таня с шумом вынырнула, расплескав воду на пол. Чувствуя, как колотится сердце, девушка прислушалась. Аида не любила, когда прерывали её сон, и в отместку могла нашептать какую-нибудь пакость. На цыпочках, Таня пробралась в свою комнату и перевела дух. Теперь осталось одеться и потихоньку выскользнуть из квартиры. *** В семье Завьяловых назревал скандал. -Лёня, что тебя не устраивает? Асечка Иволгина такая хорошая и воспитанная девушка. Институт окончила, планирует работать переводчиком в консульстве. А ты ведь знаешь, кто её папа? Там и до заграницы недалеко. Такие перспективы, такие перспективы! Ты только подумай! Завьялова Валентина Николаевна строго смотрела на сына. Она не понимала сомнений своего мальчика. Всегда скромный и послушный, он вдруг в вопросе женитьбы проявил завидное упрямство и даже слышать ничего не желал про Асю. -Леонид, тебе уже двадцать семь. Ты прочно укрепился на своей должности, и пора бы уже не то чтобы задуматься о женитьбе, а уже давно жениться, - подал голос отец. Властный и норовистый Александр Ефимович. Сыном он гордился. Леонид хорошо зарекомендовал себя в министерстве внешней торговли, и у него намечалось большое будущее. Причём существовал какой-то нелепый диссонанс, раздражающий их с Валентиной. На своей должности Лёня был по характеру крепче грецкого ореха, а вот в обычной жизни какой-то нерешительный и мягкий валенок. В смысле отношений с противоположным полом. Мялся что-то, жался и ни с кем так серьёзно даже не успел повстречаться. А тут вдруг их не так давно к Иволгиным приглашали на праздничный обед в честь великого дня победы. Единственная дочка Иволгиных всю трапезу не сводила заинтересованного взгляда с Лёни. И было на что посмотреть. Высокий, статный. С волнистыми чёрными волосами и мягким взглядом карих глаз с томной поволокой. Не умел Лёня преподнести себя женщинам, не умел. Александр Ефимович только вздыхал от досады. Породниться с Иволгиными было бы очень и очень неплохо. Того же мнения была и его супруга. -Этот вопрос почти решён, - пробормотал Лёня, поправляя галстук и бросив беглый взгляд на часы - я скоро представлю вам мою невесту. Потерпите немного. А сейчас мне нужно уйти. Важная встреча. Валентина Николаевна удивлённо переглянулась со своим супругом. Может, они не знали чего-то и Лёня с Асечкой Иволгиной уже давно наладили контакт? *** -Держите! Вон он! Вон! - по мостовой послышался топот бегущих ног и громкий свист милицейского свистка. Молодой крепкий парень со всех ног убегал от стражей правопорядка. А в голове крутилось даже не то, что ему светит пара суток ареста. Последний разговор с плачущей Зойкой занимал все его мысли. И как она бежала по перрону, как ей в лицо хлестал беспощадный ливень. "Погоди, Зойка. Вот подзаработаю деньжат и вернусь", - пронеслось в голове. Парень завернул за угол, перепрыгнул через небольшое ограждение, снова завернул и нырнул в какую-то дверь. Задвинув щеколду, он прижался к стене. Его грудь поднималась и опускалась. Он пытался отдышаться. Мимо прогремел топот ног, голоса. -Упустили, гада! - произнёс чей-то голос совсем рядом. Парень замер и зажмурил глаза, как ручку двери с той стороны стали неистово дёргать и стучать по ней ногами. "Ну вот и всё - подумал он - прости Зойка я просто хотел заработать на нашу свадьбу". Глава 2. Завьялов Леонид Александрович сидел в самом первом ряду. В руках он сжимал цветы и трепетал от предвкушения. Он ждал выхода своей возлюбленной. Той, которую уже восемь месяцев любил и каждую ночь видел во сне. Засыпал с мыслями о прекрасной Татьяне и просыпался тоже с мыслями о ней. Леонид не спешил. Исправно ходил на спектакли, смотрел и любовался красивой молодой актрисой театра. Медленно смаковал свои эмоции и внутренние переживания, чтобы уж точно быть уверенным, что это любовь. Он знал о Татьяне Зарецкой если не всё, то многое. Девушке двадцать пять лет, сирота. Живёт с родной тёткой в квартале еврейских мигрантов. Но на еврейку Танюша совсем не походила. Золотистые локоны и тёмно-зелёные глаза девушки могли свести с ума любого, и Лёнечка ревниво за этим бдил. Ах, как она была хороша. Особенно когда отбивала чечётку в спектакле, где у неё была главная роль. Лёня насмотреться на неё не мог. И сегодня, спустя восемь месяцев, он решился. Он сделает Тане предложение руки и сердца. Родители его выбор примут. Мама сама бывшая оперная певица. Уже несколько лет она сидит дома и совместно со своей помощницей Ольгой, ведёт домашнее хозяйство. Завтраки, обеды, ужины. Вещи мужа и сына всегда вычищены и выглажены. Ещё у них была своя дача, которую академику Александру Ефимовичу выделили за его непосильный вклад в научные диссертации и доклады. Лёня по стопам отца не пошёл. Наука его никогда не прельщала. В школе он делал большой упор на математику и на историю. У него с малолетнего возраста был аналитический склад ума и способности вести диалог. Слова из Лёни лились, как из рога изобилия. О чём бы его ни спросили, на всё был готов его ответ. Поэтому после окончания школы, Лёня Завьялов с лёгкостью поступил в Академию. В министерство внешней торговли, Лёня также пробился благодаря своей сообразительности и сноровке. Без протекции и связей отца, чем очень гордился. И в плане женитьбы, он собирался слушать только своё сердце, а не нравоучения родителей. Ася Иволгина - хорошая партия, но не для Лёни. Свою половинку он уже выбрал и отступать не намерен. Только вот где же она? Лёня взволнованно тянул шею, пытаясь рассмотреть, что же там за кулисами происходит. Вместо Тани вышла совершенно другая девушка. Остальное действо поднадоевшего уже спектакля теряло всякий смысл. Лёня и ходил на него только из-за Тани Зарецкой. Но сегодня её нет. Взволнованно пробираясь в антракте через толпу, Лёня спешил на выход. Не пришла! Может, заболела? Или, не дай Бог, беда какая? Ну почему? Почему, когда Лёня наконец-то собрался с мыслями и приготовился сделать девушке красивое предложение руки и сердца, её вдруг не оказалось сегодня в театре! И спросить не у кого! Огорчённый такой неудачей, Лёня выбросил цветы в урну и побрёл домой. *** Таня зарылась в крепкие мужские объятия. Она с ума сходила по запаху его тела. Никогда бы не подумала, что её такое амбре приведёт в состояние нервной дрожи. Да так, что сердце из груди чуть ли не выскакивать будет. -Мне пора - прозвучал в полумраке решительный мужской голос. Старая тахта еле слышно скрипнула под тяжестью крепкого тела. В тишине раздался звук чирканья спичек, и слабый огонёк от папиросы осветил мужественное, словно высеченное из камня лицо. Таня тоже встала, завернулась в простыню. Когда она вчера вечером спешила на спектакль, то и представить себе не могла, что её ждёт такой крутой поворот в её судьбе и неожиданное знакомство. Паренёк, которому она подарила свою девичью честь, оказался приезжим. В их городе он жил несколько месяцев, в этой съёмной комнатушке. Так получилось, что вчера он бежал от милиционеров, патрулировавших возле ресторана "Белая гвардия". В ресторане этом частенько играли в карты, пили и дрались. Вот и Матвей втесался в такую заварушку. А когда по-тихому сбежать решил, то попался под горячую руку стражам правопорядка. Вот они за ним и погнались. Матвей забежал в первый попавшийся дом и затаился. Именно на него в темноте и наткнулась спешившая в театр Таня. Она, наверное, на всю жизнь запомнит, как он властно припечатал её к стене и, прижав всем своим телом, крепко-накрепко прикрыл ладонью рот. Таню словно током пронзило. От кончиков пальцев на ногах до корней волос на голове. Мощный электрический разряд прошёлся по всему телу, и, поддавшись страстному порыву, Таня своими мягкими и тёплыми губами начала целовать шершавую ладонь. Незнакомец поначалу удивлённо отпрянул от странной девицы. Но глаза Тани подействовали на него как гипноз. Он снова приблизился к ней и, не соображая ничего от нахлынувшей страсти, обхватил руками затылок девушки и поцеловал её. Это было безумие. Сумасшествие. Разум у них двоих отключился напрочь. Только животное желание и больше ничего. Таня только помнила, как трясущимися от волнения руками, пыталась вставить ключ в замочную скважину от квартиры тёти Сары. Пожилую женщину к себе на время забрали дети, а так как Таня и её тётка жили на одной лестничной площадке с Сарой, ключи оставили им. Здесь всё и произошло. -И куда ты? - охрипшим голосом спросила Таня, сжимая и разжимая кулаки. Она влюбилась. И это было сильнее неё. Да, вот так. С первых же секунд она влюбилась. Разве так не бывает? Девушка прикрыла глаза: "Молодой, крепкий. Скоро объявится". Слова тётки так отчётливо прозвучали в голове, что она испуганно обернулась. Вдруг Аида где-то тут? С неё станется. Ведьма же. Потомственная притом. -Мне домой нужно - Матвей пытался застегнуть ремень на брюках. Он был растерян. Что на него нашло? Наваждение какое-то. Он же Зойку свою любил и сюда приехал, чтобы шмотки кое-какие сбыть. Получилось. Даже с большим наваром. Решил в ресторане гульнуть на посошок. Водочки выпить грамм сто, закусить. Шутка ли. Помимо процента от продажи, ещё и лишку хватанул благодаря своей сообразительности. За то, что бывает за спекуляцию, он наслышан был. Только самоуверенно считал, что только глупцы могут попасться и что с ним такого точно не случится. -Куда домой? Адрес скажи. Прошу! - Таня вцепилась в руку Матвея. -Да отстань ты. Вот прицепилась ко мне! - парень раздражённо запихнул рубашку в брюки, по карманам пошарил. Вроде на месте всё. А то испугался он, вдруг девица засланная и пока он спал, утомлённый любовными ласками, его обчистили. -Матвейка! Ну ты что? Ты что? - Таня обежала вокруг парня и заглянула ему в глаза - ты бросить меня что ли хочешь? А как же то, что между нами было? Матвей отводил глаза в сторону. За окном уже рассвет занимался. Ну и как теперь отвязаться от этой странной незнакомки? Как ей сказать, что выпивши он вчера был, поэтому, видимо, инстинкт и сработал при виде красивой девушки. Глупец он, конечно. Сам себя корил, но сделанного уже не исправить. Остаётся скорее уехать отсюда и жениться на Зойке. Она не узнает, значит, ничего и не было, считай. -Извини, не знаю, как так вышло. У меня девушка есть, понимаешь? Пожениться мы собираемся. Прости ... Я ... Я не хотел. Нашло что-то ... Матвей ринулся к двери, Таня за ним. Она рывком развернула его к себе. Откуда только сила такая взялась. -Ты никуда не уедешь. Ты судьбой мне послан. Ясно тебе? Не отпущу. О девушке своей забудешь скоро. Меня любить будешь. Таня говорила монотонным голосом, не соображая уже, что и как она произносит. Она не могла его отпустить. Не могла. С ней впервые такое случилось. И самое дорогое, что у неё было, она этому парню подарила. Свою невинность. Значит, в ответе он теперь за неё и должен остаться с ней. Разум помутился у Тани. Она чуть ли не на колени готова была упасть, лишь бы удержать Матвея возле себя. Навсегда. На всю жизнь. -Да забудь ты! Я виноват, прости. Но ты сама меня спровоцировала. Откуда я мог знать, что ты ещё невинна! Сама разбирайся, я тебя не принуждал! Отстань от меня. Я Зойку люблю, Зойку и ... И ... Я пьян был, пойми! А в таком состоянии любого мужика можно соблазнить, не велик труд! Таня беззвучно ревела. В полумраке не было видно её слёз. Она ненавидела незнакомую Зойку и отчаянно желала удержать Матвея. -Не уходи. Ты не веришь в судьбу? Мы должны были встретиться, это знак. Мне двадцать пять, я уже старой девой считаюсь. И я ни к кому и никогда таких чувств не испытывала, как к тебе! Матвей начинал закипать. Старая дева ... Так вот почему она словно оголодавшая бросилась на него. Года идут, а видно, не берёт её замуж никто. И, судя по тому, как она себя вела, даже удивительно, что ей невинность удалось сохранить до таких лет. Понятие "скромность" в её голове отсутствует, видимо, напрочь. Опустившись на корточки, Матвей обхватил двумя пальцами тонкий подбородок девушки. Лучи рассветного солнца уже начали пробиваться сквозь серые тучки, и лицо Тани теперь можно было отчётливо рассмотреть. Красивая, зараза. Было в ней что-то такое, что притягивало, как магнитом. Матвей отвёл взгляд в сторону. Почему-то когда он смотрел в глаза девушки, то с ним что-то странное начинало происходить. Он решительно встал и схватился за ручку двери. -Прости, что так вышло. Отнесись к этому как к первому опыту, как к лёгкой интрижке. Зачем сразу влюбляться-то? Может, я у тебя не один такой буду, и что ты, во всех влюбляться собираешься? Таня помотала головой, её светло-золотистые волосы водопадом рассыпались по обнажённым худеньким плечикам. -Я не могу тебе объяснить всего, Матвей. Но если сейчас ты уйдёшь, то я тебя прокляну. Прокляну так, что ты никогда не будешь счастлив! Голос Тани прозвучал как-то странно. По телу Матвея даже мелкие мурашки побежали. Дикость какая-то. Он не верил во всю эту ерунду. Девица определённо психически больна. Вот же угораздило его так вляпаться. Больше он от Зойки никуда не поедет. У себя в посёлке устроится на работу и лёгких денег искать не будет. -Прощай, Татьяна. Наша встреча была ошибкой - с пафосом произнёс он, не понимая, какую душевную травму он наносит стоявшей на коленях девушке. Дверь за ним тихонько хлопнула. Таня, сжав кулаки так, что ногти больно впились в ладони, зажмурила глаза. Мысленно она представила себе лицо Матвея и пожелала ему от души всего самого злого и несчастливого. "Приползёшь ещё ко мне ... Умолять будешь о прощении, а я не прощу!" Быстро переодевшись и заправив постель, Таня прошмыгнула в квартиру тётки. Она была почему-то уверена, что это не первая и не последняя её встреча с Матвеем.

С Петром они встретились однажды на городском рынке: Bарька покупала яблоки... Cтатная, широкоплечая, с нежным румянцем на щеках, в голубом шелковом платье. Снисходительно разрешила нести ему свои тяжёлые сумки сначала до пристанционного кафе, где он угощал её кофе с пирожным, а потом до рейсового автобуса, на котором уезжала в родную деревню. После смерти матери Bарька жила одна, дом содержала в идеальном порядке, скотину не заводила, работала почтальоном. Из живого, в память о матушке, остались две герани, что с весны до осени цвели ярко-розовым, махровым. Варька их холила, любила, берегла и каждое утро целовала в округлые листочки. Hаивная и неискушенная, она верила слащавым речам Петра, который приезжал к ней с букетиком хризантем каждое воскресенье. Зимой вышла за него замуж и переехала в город с цветочными горшками и двумя платьями в корзинке. Третье платье, то самое, голубое, было на ней. Плюс шубка искусственная, да сапоги на сплошной подошве, чтобы легче было километры наматывать с тяжёлой почтовой сумкой на плече. Pаботать пошла опять же почтальоном. Просыпалась она рано, спешила на кухню готовить завтрак для мужа. Иногда, умываясь, внимательно разглядывала себя в зеркало: лицо круглое, с веснушками на носу, глаза серо-голубые, коса темных волос до пояса. Неужто и вправду любит меня такую, думала Варька, вроде не красавица. А то, что сам Петруша не Ален Делон и росточком ее пониже будет, и в плечах поуже, и возрастом на пятнадцать лет постарше, так это ничего. Вот правда в весе, на Варькиной стряпне прибавил, с этим не поспоришь: тут тебе и тёплые плюшки на завтрак и наваристые борщи на обед, и пухлые котлетки на ужин. В гости стала заходить соседка Hина, вернувшаяся из больших городов под крыло старой бабки. То одно дайте, то другим поделитесь. Варька, добрая душа, чаем её поила, лучшие пирожки для неё выбирала, деньги в долг давала. Сдружились, будто сёстры. Только вот соседка была женщиной одинокой и симпатичной, пахло от неё чем-то восточно-пряным, в кимоно ярких ходила, при макияже. И хотелось ей тепла и внимания мужского. Любви хотелось. Вот Варька и застала её с мужем в собственной постели среди бела дня. Свой шёлковый халатик Нина надевала неторопливо, глаза не прятала. Любовь у нас, говорит, давно уже, а ты, выходит, тут лишняя, просто бесплатная домработница. Потом помолчала, усмехнулась и добавила: деревня, только борщи и умеешь варить. Муж на коленях за Варькой ползал, ноги ей пытался целовать и прощения просил, пока она по дому металась и вещи собирала, то и дело об него спотыкаясь. Да что там собирать-то было, кот наплакал, два платья, пара лодочек, купленных на первую зарплату, да два горшка с гераньками. Из того, что после свадьбы уже куплено было, ничегошеньки не взяла - всё оставила. Знала мелочность мужа и понимала, что когда остынет, счёт предъявит за каждую пуговицу. Успела на последний автобус до соседнего села. А там пешком уйду, решила Варька, всего четыре километра. На полпути, когда уставшее красное солнце уже уходило на покой в густой еловый лес, догнала легковая машина. Водитель, рыжеволосый молодой мужчина, гостеприимно распахнул для неё дверцу, помог устроить корзину с цветочными горшками на заднем сиденье. В салоне было тепло, чисто, пахло имбирным пряником. Такой ароматизатор, наверное, подумала она. Варька согрелась, потянуло в сон, даже на душе стало легче. Так бы ехать далеко-далеко и никого больше не видеть, ничего не слышать и не знать, мечтала она. Водитель представился Mихаилом, фермер-овощевод. Когда заехали в деревню, молча показала где остановиться, сухо поблагодарила и вышла из тёплой машины. Bечером в деревне тихо. За выгоревшими на солнце ситцевыми занавесками хозяйки заваривают чай, нарезают крупными кусками брусничный пирог, посыпают укропом горячую, рассыпчатую картошку. В доме, не раздеваясь, Варька прошла к комоду, выдвинула верхний ящичек, достала аптечку: мать принимала на ночь снотворное, должно же что-то остаться. Собрала в горсть всё, что было... И тут в дверь постучали. Она ссыпала старые, пожелтевшие таблетки в карман и открыла дверь, на крыльце стояла забытая корзина с матушкиной геранью. Когда в доме стало тепло от протопленной печки, Варька вышла на крыльцо с чашкой горячего чая в руках. Она любила тёмные осенние вечера, любила, когда в домах включали свет и окна становились похожи на банки с мёдом: жёлтые и добрые. А небо было тёмно-синее. Кто-то сказал бы, что оно чёрное, но она долго и пристально его разглядывала и была уверена: синее. Просто очень тёмное. Как чернила. Не может небо быть чёрным, когда его освещают мириады звёзд. Они были видны абсолютно все, даже самые далёкие, маленькие сияющие точки. Звёзды живые, они то тускнеют, то вспыхивают, переливаются, подмигивают. А одна ползла поперёк неба, расталкивая других. Она тоже серебристо вспыхивала и упорно, не спеша продвигалась, словно лодочка плыла по реке среди цветов и листьев лотоса. Самолёт летит, поняла Варька. Через две недели Варьку стало мутить по утрам: не успевала выпить чашку чая, как приходилось бежать в туалет. А когда вспомнила, что второй месяц уже задержка, обомлела: два года не беременела, неужели именно теперь всё случилось, когда одна осталась? Kогда акушерка всё подтвердила, сказала себе: ну, одна и одна, что такого? Не я первая, не я последняя, воспитаю. Pаботать пошла опять на почту, немолодая уже почтальонша тётя Клава с удовольствием отдала Варьке большую часть деревень на обслуживание. Осень была сухая и тёплая. Вот и лодочки пригодились: лёгкие, удобные. Варька летала от дома к дому с сумкой на плече, словно заботливая пчёлка: тому письмецо, другому газета, третьему посылка. Приезжал Пётр, но она его даже в дом не пустила, так противен был, и про ребенка ничего не сказала. Развели их быстро, без всяких там сроков для примирения, Нина похлопотала. Bарька из ЗАГСа на рынок пошла, помидоров хотелось до ужаса. Уже на выходе столкнулась с Михаилом, подвезти предложил. В машине по-прежнему пахло имбирным пряником. Нет, это не ароматизатор, ответил он на её вопрос, это на самом деле пряники. У приятеля своя пекарня в городе, пекут и печенье и пирожные, а я вот покупаю у них пряники для своих работников, что в теплицах трудятся, к чаю. Угощайтесь, здесь много, и мужчина протянул ей пакет ещё тёплых душистых пряников. Что он себе вообразил, увидев, как Варька покупала помидоры на рынке, неизвестно, только на следующий день принес их целый пакет. А потом ещё один и ещё. Она отказывалась, злилась, но он оставлял их на крыльце и уходил. Варька сердилась, ругалась, всё без толку. Клинья подбивает, в постель мою хочет залезть, думала она, ничего не выйдет, голубчик, я уже стреляный воробей и знаю, что у тебя на уме. Все вы кобели, одинаковые. Не будет в моём доме ни подруг, ни мужиков. Чтобы убедить в своей неприступности упрямого мужчину, пришлось пустить в ход тяжёлую артиллерию - старинную чугунную сковородку. Михаил не учёл, что женщина для защиты своего логова и дитя от посягательства неверных мужей на всё пойдёт, и не успел увернуться от прилетевшей в левое ухо сковороды. Когда очнулся, Варька сидела рядом, на ступеньке крыльца. - Ну, как самочувствие, спросила она, - а если серьёзно, хватит сюда ходить. Ненавижу я вас, мужиков, понял? Он, конечно, понял, но фрукты-овощи раз в неделю у дверей оставлял. И пряники. Имбирные, пахучие, вкусные. И куда их девать? Обратно относить это богатство тяжело, выкинуть жалко. И помидоров очень хотелось. Даже ночью просыпалась и хотела. Может ребенку каких-то витаминов не хватает, подумала Варька, вздохнула и понесла очередной пакет с дарами в дом. Михаил на глаза к Варьке не лез, но в покое не оставлял, пока она с письмами по деревням бегала, дрова расколол, в сарай сложил, крылечко подправил, калитку обновил. Она тоже свой пыл поубавила, сковородками больше не размахивала. Но в дом не звала, чай не предлагала. В марте резко потеплело, с крыш свесились ледяные сосульки, появились лужи. Варькина герань, согретая тёплыми солнечными лучами, распушилась, выпустила бутоны и готовилась зацвести ярко-розовым... Михаил проснулся, когда в дверь постучали. Варька протянула ему ключ со словами: цветы там у меня, поливай, скоро вернусь. День выписки из роддома был солнечным. Варька светилась от счастья, прижимая к себе свёрток с пышным голубым бантом. Михаил вёл машину, осторожно объезжая лужи и ямки. - Ты куда нас повёз, ты что, ключ от дома забыл, заволновалась Варька, когда машина проехала мимо её дома. - Ничего я, Варя не забыл, уверенно ответил Миша, просто жить с сыном будешь теперь в нашем доме. НАШЕМ. И не спорь. Kроватку для малыша я купил, пеленки тоже. Небольшая уютная комната была залита солнечным светом, пелёнки и распашонки возвышались ровными стопками на пеленальном столике. Варька подошла к окну. - И вы тут? Хорошо вам здесь, светло, тепло? На подоконнике стояли горшочки с матушкиной геранью. Они цвели ярко-розовым, благоухали и выглядели довольными жизнью. Ребёнок в одеяле проснулся, закряхтел, наморщил носик. Что проголодался, маленький, улыбнулась Варька и начала расстёгивать пальто... PS: Через два года, в том же роддоме, Варька стала мамой двух крошечных, похожих друг на друга, словно две капли воды, девочек. И хоть волосы на их головках были ещё чуть видны, но уже было понятно, что они золотистого цвета... Gansefedern

Записка на счастье 1950 год. Выпускница сельскохозяйственного техникума Лида Борисова смотрела на подругу с хитрецой. - Ты проиграла, Вера. Правила спора же простые: я загадываю желание, а ты выполняешь. - Я понимаю, что проспорила, и ты оказалась права - Света и в самом деле пошла в кино с Колей Шкуркиным. Только придумай что-то приличное, а не это... Девчонки рассмеялись, а Вера подумала - ну отчего Света Серебрякова согласилась пойти с Колей Шкуркиным в кино? Самая красивая девочка их техникума, родители у неё в районе важными людьми были, и она всегда насмешливо говорила, что Коля Шкуркин не должен даже и пытаться пригласить её в кино или на танцы. Мало того, что низкорослый, так еще и фамилия смешная. Но Лида была уверена - дожмет парнишка красавицу, и поспорила с Верой. И теперь, когда Света и Коля смотрели фильм, Лида требовала от Веры исполнить её желание. А оно состояло в том, чтобы написать на листке " Мы незнакомы, но я знаю, что мы будем счастливы вместе", и отдать этот листочек какому-нибудь парню или мужчине. Вера зажмурилась. Как же это неприлично. Что о ней подумают, когда она решится на этот розыгрыш? Она, выпускница сельскохозяйственного техникума, отличница, комсомолка и... эта глупая записка! - Ты подойдёшь вот к тому парню, - кивком указала Лида в сторону - Видишь, в очереди за мороженым стоит? Высокий, темненький такой. Вера глянула в ту сторону и поежилась. Она, конечно, заметила его еще раньше, невольно залюбовавшись молодым человеком сразу, как только они пришли в сквер. Он сидел на лавочке и читал книгу, а теперь стоял в очереди за пломбиром. Очень симпатичный, высокий и вид у него был очень серьезный. - Я не буду к нему подходить, - тихо сказала Вера. - Будешь! - Лида рассмеялась, и смех её был звонким и озорным. Ну или признайся, что ты трусиха. Так и скажи всем: "Я Вера Теплова, я проиграла и я боюсь подойти к хорошенькому парню. А вдруг он укусит?" - Я не боюсь! - выпалила Вера, чувствуя, как кровь приливает к щекам. - Просто это глупо. Что я ему скажу? - А ничего и не надо говорить, просто отдай ему это! - Лида взяла листок бумаги, вырвав его из тетради, написала несколько слов и протянула Вере. "Мы незнакомы, но я знаю, что мы будем счастливы вместе!" Вере подняла глаза на подругу и увидела в её взгляде азарт. Лида уже развернулась к другим девчонкам и захохотала: - Представляете? Она сунет ему эту записку, а он подумает, что это тайная любовь! Что какая-то незнакомка предназначена ему судьбой! Ой, девчонки, я бы посмотрела на его лицо! Хотя... Встану-ка я в очередь за мороженым. Нинка прыснула в кулак, Зоя захихикала, а Варька, самая тихая и скромная из девчат посмотрела на Веру с сочувствием. Не стоило той спорить с азартной и заводной Лидой. - Вера, ну это же весело. Ну давай! Вера сжала записку в кулаке и повернулась к парню. Он забрал у продавщицы мороженое и отошёл в сторону, освобождая место другим. Затем присел на лавочку и стал медленно есть лакомство. Вера направилась в его сторону. И вдруг ей стало весело и смешно, словно от Лидки она заразилась этим весельем и озорством. Она подошла к парню и сунула ему записку в свободную руку. Парень вздрогнул от неожиданности и чуть не выронил мороженое. Вера же, под хохот подруг, побежала в обратную сторону. Ей было и смешно и стыдно одновременно. Да, она сделала это! Она, Вера Теплова, всегда обычно скромная и приличная девушка, как и подобает комсомолкам, только что сунула записку с признанием в любви первому встречному парню. - Ты видела его лицо? Видела? - хохотала Лида, беря за руку Веру и увлекая её к выходу из сквера. А девушка обернулась и увидела, как объект их розыгрыша смотрит на неё с недоумением, держа в руках клочок бумаги. А потом... Он спрятал записку в карман своих брюк. Через два дня Вера с Лидой уезжали домой в деревню. Учеба была окончена, теперь их ждал родной колхоз, в котором трудились их родители, и в котором теперь предстояло им работать. - Лида, как ты думаешь, у того парня есть жена или невеста? Кто он вообще? - Вера вдруг по дороге вспомнила опять об этой записке. - Ты чего, про спор всё забыть не можешь? Не можешь успокоиться? - улыбнулась Лида. - Забудешь тут, как же... - Но ведь весело было, - хохотнула Лида и они обе рассмеялись в голос. - Какой же у него взгляд был удивленный! - А ты бы не удивилась? Ох, Лидка, не буду я больше с тобой спорить. Никогда! - Ну и ладно. Найду с кем спорить! - расплывалась в улыбке Лида. *** Дома Веру ждала привычная жизнь. Мама её, Мария Филипповна, работала на ферме дояркой. Две младшие сестры - Катя, которой было тринадцать, и восьмилетняя Зина были хорошими помощницами для матери, пока Вера училась, но всё же не справлялись так по хозяйству, как старшая сестра. Отец Веры погиб на фронте в сорок третьем, с тех пор Мария Филипповна дочерей тянет одна. И вот теперь, когда Вера выучилась на животновода, она начала работать на ферме вместе с матерью, и с Евгением Васильевичем, угрюмым и нелюдимым ветврачом... Ему было под пятьдесят, он прибыл к ним в поселок три года назад, все знали, что он воевал, что жена его умерла лет десять назад еще до войны, что сын у него студент в педагогическом институте, правда, сам сынок здесь не показывался. Говорили, что Евгений Васильевич ветеринар, каких еще поискать, и что повезло колхозу, что он сам написал заявление о переводе в их организацию, что расположилась между трех поселков под Липецком. Но для Веры, работающей с ним, он был всего лишь угрюмый ветврач, который живёт один и прячет доброе сердце за маской ворчливости, словно боясь, что кто-то его доброту воспримет за слабость. Евгений Васильевич поначалу относился к ней с подозрением, мол, молодая она еще, но постепенно они сработались, даже вместе обедали и ветврач рассказывал девушке смешные случаи из той, прошлой жизни, до войны. Но ничего не говорил о себе лично или о своей семье. Однажды, уже в августе, когда они заканчивали обход, Евгений Васильевич вдруг сказал: - Вера, а у меня новость. Сын мой приедет на днях. - Решил отца проведать? Хорошее дело. Он ведь ни разу здесь не появлялся. - Верно, не приезжал. Я сам в город ездил за медикаментами для животных и его навещал. А теперь он здесь будет детишек в школе обучать. - Здорово как! - улыбнулась искренне Вера. - А то учителей в нашей школе не хватает. А какой предмет он будет вести? - Он у меня математик, - улыбнулся Евгений Васильевич и Вера очень удивилась этой его улыбке - такой теплой, доброй и искренней. - Он не женат? - спросила Вера, подумав о том, что если у учителя есть семья и ребенок, то такую улыбку она будет видеть чаще. - Нет, - покачал он головой. - Была невеста, да разладилось у них что-то полгода назад. Теперь он свободен. Так что, как говорится - налетай, девчата! Парень он у меня видный. Вера и Евгений Васильевич рассмеялись так весело, что даже лаборант Татьяна заглянула к ним - неужто она слышит голос ветврача? **** Начался новый учебный год. Кате предстояло пойти в шестой класс, а Зине во второй, и Вера помогала им собраться, вплетая банты в косы. - Вера, а ты придёшь на линейку? - спросила Катя, уже стоя в дверях. - Приду, - пообещала Вера. - Вот сейчас только сбегаю на работу, и к линейке успею. Она и правда пришла, ненадолго отпросившись, зная, что линейка будет короткой - не так уж много учеников в поселковой школе. Директор школы, он же учитель русского языка и литературы, произнёс речь, а потом слово дали новому учителю. - Здравствуйте, дорогие ребята и уважаемые родители! Здравствуйте, товарищи! - прозвучал молодой громкий голос. - Меня зовут Алексей Евгеньевич Молчанов, я буду преподавать математику.... Дальше Вера уже ничего не слышала, она замерла, глядя на нового учителя, что стоял на небольшой деревянной трибуне. Высокий, с тёмными волнистыми волосами, в светлой рубашке и пиджаке. Его глаза серьёзно, но с теплотой смотрели на детей. Это был тот самый парень! Тот, которому она сунула записку в городском сквере! А потом он глянул на неё и усмехнулся, подняв бровь. Вера почувствовала, как земля уходит из-под ног и её щеки запылали от стыда. - Вера, ты чего? - Катя дёрнула её за рукав. - Ты чего так покраснела? Учитель новый понравился? - Глупостей не говори! - пожурила ее старшая сестра. - Стой тут, а мне надо отойти. Она отошла к старому клёну, что рос за школой и прислонилась к нему спиной, пытаясь отдышаться. Линейка продолжалась, но она уже не видела и не слышала ничего. Алексей Евгеньевич Молчанов. Сын ветврача Евгения Васильевича - тот самый парень из сквера. Она сорвалась с места и побежала к Лиде. - Лидка! - крикнула она, вбегая во двор. - Ты чего шумишь, Вер? - Лида вышла и посмотрела на подругу. - А чего ты не в колхозе? Ладно я отпросилась, у меня мать заболела, а ты чего? - Сейчас пойду, на линейку отпрашивалась. Ох, лучше я туда бы не ходила! - Вера облокотилась о забор и глянула на подругу. - Я теперь не знаю, как мне в глаза смотреть Евгению Васильевичу. А всё ты виновата, со своей запиской! - Ну, вспомнила! Два месяца уж прошло! И при чем тут записка и Евгений Васильевич? - не поняла Лида. - При том! Знаешь, кто этот парень? Сын нашего ветврача, новый учитель математики в нашей школе! - Серьёзно? - Лида удивленно глянула на подругу, затем весело расхохоталась. - Верка - это судьба! Надо же какое совпадение! - Так может - это твоя судьба! Ты ж записку писала. - Ну уж нет, меня и Пашка мой устраивает. И записку, хоть я и написала, но передавала ты! - Весело тебе? А я от стыда сгораю. Но Лида продолжала веселиться, а потом и Вера её весельем заразилась. Но шутки шутками, а Вере пришлось идти на работу, ведь отпросилась она ненадолго. И как вот ей, правда, в глаза смотреть Евгению Васильевичу? Ох, не дай Бог узнает он о её выходке - уважать перестанет. *** Вера старалась избегать учителя, что, в общем-то, труда не составило, только всё же однажды пришлось с ним столкнуться нос к носу. В октябре Катя пришла из школы расстроенная и злая. Она швырнула портфель в угол и крикнула: - Чтоб провалился этот Петька! Из-за него маму в школу вызывают. Вер... Ты же сходишь вместо неё? - Что ты натворила? Ты... Ты опять подралась на уроке? Катюша стыдливо опустила глаза в пол, а Вера рассердилась и схватила её за плечо. - Катя! Ты же обещала мне, что больше никаких драк и шалостей в школе не будет. Тебе тринадцать лет! Ты девочка! А как ты себя ведешь? Разве подобает так себя вести советской школьнице? - Но он первый начал! - Катя насупилась. - Он сказал, что я лопоухая и некрасивая! - Глупость сказал твой Петька. Ничего ты не лопоухая. И красивая ты! А годам к восемнадцати и вовсе станешь самой красивой девчонкой если уж не поселка, то улицы точно. - Как ты? - Что - я? - Как ты красивой буду? - Еще краше. Так на каком уроке ты подралась и какой учитель вызывает? Нина Николаевна? Или сразу мне к директору идти? Но девочка покачала головой и ответила: - Не надо к директору. Математик наш, Алексей Евгеньевич, маму вызывает. Он еще сказал, что дело не только в драке, но и в успеваемости. Веру кинуло в жар - час от часу нелегче! Она привыкла ходить на собрания в школу вместо матери, привыкла краснеть перед учителями за свою боевую и вспыльчивую сестру Катю, но теперь ей придется еще и за себя краснеть. Пусть лучше мама идет. Но сестра посмотрела на неё умоляющим взглядом и сложила руки как в молитве, затем прошептала: - Только маме ничего не говори, пожалуйста. А я что хочешь для тебя сделаю! Вера вздохнула. Рано или поздно ей всё равно придется поговорить с Алексеем Евгеньевичем. На следующий день после занятий Вера пришла в школу и, набравшись смелости, открыла дверь кабинета. - Входите, входите, - улыбнулся ей математик, а Вера, пройдя в класс, села на стул и щеки её запылали, когда Алексей Евгеньевич насмешливо глянул на неё. - Меня Вера зовут. Теплова. Катя сказала, что вы маму в школу вызвали. - Всё верно. Вы её старшая сестра? Но мне бы хотелось именно с мамой поговорить. - Мама дояркой работает, и на ферме забот хватает. Я всегда ходила на родительские собрания в школу. И разговаривать с сестрой не хуже матери умею. - Тогда как старшая сестра вы должны объяснить девочке о том, что выполнение домашнего задания - неотъемлемая часть обучения. Если сейчас она не усвоит тему, то дальше ей будет сложнее. - Она не делает домашнее задание? - Вера вспыхнула и в глазах её появилась суровость. - Делает. Но не всегда. И не весь заданный объём. - Я поговорю, я обещаю! Я сама лично буду проверять выполнение домашней работы. - Теперь о поведении. Я понимаю, что она еще ребенок, но тем не менее, драться и срывать урок недопустимо. Хотя я её очень понимаю. А еще понимаю, что её дерзость и хулиганство - это дело семейное. Вы ведь тоже не отличаетесь скромностью? Вера видела, что он едва сдерживает себя, чтобы не рассмеяться. Но, Боже, как же ей было стыдно сейчас! - Это ведь ваше? - он взял свой портфель и вытащил оттуда смятую записку. - "Мы незнакомы, но я знаю, что мы будем счастливы вместе!" - А зачем вы её храните? - не стала отпираться Вера и говорить, что он её с кем-то спутал. Вряд ли можно забыть лицо той, кто так дерзко разыграла. - На память оставил. Мне она показалась очень забавной, как и девушка, которая сперва украдкой на меня поглядывала, потом под хохот подружек сунула мне в руки бумажку, а затем побежала что есть мочи из сквера. - Алексей Евгеньевич, я... Это была глупая шутка. Я проспорила подружке, и это было её желанием. - А вдруг это судьба? - он откинулся на стул и весело посмотрел на неё. Вера готова была сквозь землю провалиться. Она схватила кофточку, что висела на стуле во время их разговора, вскочила и пробормотала: - Я пойду, Алексей Евгеньевич, ваш отец меня уж заждался. И с Катей я обязательно поговорю. Она вышла и услышала смех учителя. Затем, когда девушка покинула здание школы, она и сама рассмеялась. Ну и ну! Вот тебе и шуточная записка.

Тёплая вода Аиду Павловну на базе отдыха «Сосновый берег» встретили так, будто она приехала не на озеро, а принимать маленький парад. Администраторша узнала её у ворот: «Господи, Аида Павловна! Вы же у меня литературу вели!» — и сразу нашёлся номер получше, с видом не на парковку, а на воду. Сторож донёс сумку, хотя она сказала, что сама. Аида Павловна улыбалась ровно, благодарила, поправляла светлый платок у шеи. Она умела принимать уважение без жадности: не говорила «я вас всех вырастила», но и не отказывалась. Через её руки прошли врачи, водители, бухгалтеры, люди, которые в сочинении писали «чюдесный» через ю, а потом жили вполне прилично. В газете её называли «учителем от Бога», а в магазине бывшие ученики до сих пор пропускали её без очереди. Она приехала на озеро на пять дней — «подышать сосной», как сказала соседке. На самом деле районная библиотека устраивала вечер встречи выпускников: «Учитель, перед именем твоим». Аиду Павловну пригласили как главную. Надо было выйти на маленькую сцену у воды, сказать несколько слов о призвании. Речь она уже набросала, без сладости. Хороший учитель, считала она, должен быть строгим. Озеро было круглое, тёплое, с кувшинками у дальнего берега. На второй день у лодочной станции Аида Павловна увидела женщину в серой футболке, загорелую, крепкую, с короткой стрижкой. Та чинила ремень на спасательном жилете. Лицо было знакомое не сразу, как старое слово, которое вертится на языке и не выходит. — Простите, вы не из сорок шестой школы? Женщина подняла глаза. В них не было радости узнавания, но не было и удивления. — Из неё. Мельникова. Женя. Конечно. Женя Мельникова, худенькая девочка с длинной косой и почерком, от которого хотелось плакать от счастья. Сочинения у неё были чистые, ясные. Женя хотела в педучилище. Все говорили: быть ей учительницей, дети за ней будут ходить хвостом. — Вот как, Женечка. А я вас помню совсем девочкой. Вы здесь работаете? — Лодки выдаю. Летом здесь. Зимой в городе, в регистратуре. Можно было сказать: «Тоже нужная работа». Но эта фраза прозвучала бы как милостыня сверху, и Аида Павловна удержалась. Женщина снова наклонилась к ремню. Аида Павловна вдруг вспомнила педсовет в конце мая, душный кабинет, графин с тёплой водой и своё ровное: «Мельниковой я рекомендацию в педагогическое не подпишу». Тогда это не выглядело преступлением. Во всяком случае, она так себе говорила. У Жени мать, Лариса, была женщиной шумной, красивой и нечистой на слово. В молодости они работали в одном доме культуры: Аида вела драмкружок, Лариса пела в ансамбле. Один мужчина, учитель физики Юрий Борисович, сперва провожал Аиду, потом вдруг стал провожать Ларису. Лариса победила громко: носила его шарф и однажды сказала при всех: «Аидочка хорошая, но с ней же как с завучем в постели». Аида улыбнулась и пошла проверять тетради. Через пятнадцать лет Ларисина дочь села в третью парту у окна и стала лучшей ученицей по литературе. Аида Павловна долго считала, что не мстила. Она просто видела «педагогические риски». Девочка была гордая, колкая, могла спорить. За такое, конечно, не лишают будущего. Но если очень надо, можно назвать это конфликтностью. В характеристике Аида Павловна написала: «При высоких способностях проявляет недостаточную выдержку, к работе с младшими детьми рекомендована условно». Слово «условно» было маленькое, почти вежливое. Оно и закрыло дверь. Стоя у лодочной, она поняла, что помнит каждую деталь. Значит, не чиста. Чистое так не хранится. — Женя, вы вечером будете на встрече? — Нет. У меня лодки до девяти. — Приходите. Там будут ваши одноклассники. И я буду выступать. Женя посмотрела на неё спокойно. — Вот поэтому и не приду. К вечеру база ожила. Бывшие ученики подходили к Аиде Павловне, целовали руки, благодарили за строгость. Аида Павловна тоже улыбалась, но видела за спинами лодочную станцию. Когда её пригласили к микрофону, хлопали долго. Она вышла, положила ладонь на стойку и начала как положено: школа, судьба, ответственность, книга. Голос держался. Но на слове «ответственность» он дал трещину. Аида Павловна увидела перед собой не зал, а Женину характеристику: ровный почерк, синяя паста, слово «условно». Маленькое слово, написанное рукой взрослой женщины, которой было больно из-за чужого шарфа. Она могла сказать правду прямо со сцены. Потом кто-нибудь снял бы на телефон, библиотекарша написала бы пост про мужество признания. И тут Аида Павловна поняла, как легко иногда быть честной при свидетелях. Свидетели превращают стыд в выступление. Ей стало противно. Она закончила коротко, без заранее приготовленного финала, и села под аплодисменты. Но до слёз там ничего не было. Там была пустота. На следующий день она сама пошла к лодочной станции. Женя записывала номера жилетов в потрёпанный журнал. Увидев Аиду Павловну, не встала. — Мне нужно с вами поговорить. — Говорите. — Не здесь. — Здесь я работаю. Другого места у меня для вас нет. Аида Павловна села на край лавки. Она не знала, как начать, хотя всю жизнь учила детей начинать сочинение без общих фраз. «Я тогда ошиблась» звучало трусливо, потому что это была не ошибка. Ошибка — когда ставишь запятую не там. А она поставила человека не туда. — Я написала вам плохую характеристику из-за вашей матери, — сказала она наконец. — Не из-за вас. Вы были способной. Вы могли поступить. Женя закрыла журнал. Просто пальцем придержала страницу, чтобы ветер не перевернул. — Я знаю. Аида Павловна растерялась. — Знаете? — Мама знала. Ей в приёмной комиссии одна женщина сказала. Она потом пришла домой и разбила тарелку об пол. Не от горя, от злости. Я куски собирала. Вот так и узнала. Внутри Аиды Павловны что-то осело. Ей казалось, она сейчас вытащит на свет камень, который все годы лежал только у неё под сердцем. А оказалось, этот камень давно лежал и у других, только без её разрешения. — Почему вы тогда ничего не сказали? Женя усмехнулась. — Кому? Вам? Директору? Районо? Мне семнадцать было. Вы тогда были почти небожитель: белая блузка, красная ручка. А мама моя — певичка из ДК, как вы говорили. Кто бы нас слушал? Аида Павловна хотела возразить, что никогда не говорила «певичка». Потом вспомнила: говорила. Не при Жене, при завуче. Но слова умеют ходить без хозяина. — Я прошу у вас прощения, — сказала она. Женя посмотрела на воду. По озеру шёл парень на сапборде, рядом в лодке ругались супруги: муж грёб не туда, жена командовала. Обычный летний день не хотел становиться сценой суда. — Не надо, — сказала Женя. — Не надо чего? — Просить. Я не дам. Аида Павловна выпрямилась. Она ждала крика, слёз, обвинений, даже презрения. С этим можно работать. А спокойное «не дам» не оставляло ей роли. — Я понимаю, — сказала она, хотя не понимала. — Нет. Вы хотите, чтобы я сказала: «Бог простит, и я прощаю». Или хотя бы: «Да ладно, жизнь всё равно сложилась». А я не хочу вам это отдавать. У меня жизнь сложилась. Муж был, сын есть, работа есть. Я не пропала. Но это не значит, что вы ничего не забрали. Аида Павловна сидела, положив обе руки на трость. Ладони стали влажными. — Я могла быть хорошей учительницей, — продолжила Женя. — Может, плохой. Может, через год сама бы ушла. Но это был бы мой провал. Мой выбор. А вы сделали так, что я всю жизнь даже проверить не могла. И самое гадкое — я всё равно люблю школу. Прохожу мимо первого сентября, слышу линейку, и у меня внутри всё поднимается. Как у собаки, которую не пустили домой, а она всё равно дверь помнит. Аида Павловна закрыла глаза. — Я не знала, что так вышло, — сказала она. — Вернее, знала. Но не так. — Конечно. Когда делаешь мелкую подлость, удобно думать, что она мелкая. Это было сказано без злобы, почти устало. От этого стало хуже. Если бы Женя кричала, можно было бы спрятаться за её резкость. Но Женя не кричала. Она не давала лишнего. — Что мне теперь сделать? — спросила Аида Павловна. — Ничего. — Не может быть ничего. — Может. Это самое взрослое наказание. Жить дальше и не исправить. К лодочной подошла пара отдыхающих, спросили катамаран. Женя выдала жилеты, объяснила, куда не заплывать, взяла деньги, записала номер. Делала всё спокойно, деловито. Аида Павловна сидела на лавке, как чужая старуха, которой некуда деть руки. Потом Женя вернулась к журналу. — Вы хорошая учительница были, — сказала она неожиданно. Аида Павловна подняла глаза. — Не говорите так из жалости. — Не из жалости. Хорошая. И со мной вы поступили плохо. Одно другое не отменяет. Вам, наверное, это труднее всего. До вечера Аида Павловна не выходила из номера. Соседка стучала, но она сказала, что давление. Давление было нормальное. Ненормальным было всё остальное. Она думала, что всегда делила людей на сильных и слабых, способных и ленивых. А жизнь, оказывается, не табель. В ней можно быть хорошей учительницей и мелкой мстительной женщиной одновременно. Не пополам, не по очереди. Одновременно. Утром она пошла к озеру до завтрака. Вода была гладкая, туманная, от берега тянуло холодком. Аида Павловна сняла туфли и вошла по щиколотку. В детстве она любила плавать, потом перестала: некогда, неприлично, возраст. Никакого очищения не произошло. Вода была просто водой, тёплой сверху и холодной у дна. На третий день она уехала раньше. Администраторша расстроилась, сторож снова понёс сумку, бывшие ученики писали в общий чат: «Аида Павловна, спасибо за вечер!» Она отвечала сердечками, которые недавно научилась ставить ради приличия. У ворот обернулась на лодочную. Женя стояла у пирса и проверяла крепление лодки. Не махнула. Аида Павловна тоже не махнула. Любой жест сейчас выглядел бы просьбой: заметьте, я ухожу изменившейся. А она не изменилась. Она только узнала о себе то, что теперь нельзя было не знать. В автобусе до райцентра было пусто. За стеклом тянулись сосны, дачные заборы, остановки с облупленными названиями. Аида Павловна мысленно перебирала всех, кого учила, кому ставила тройку «для пользы», кого называла способным, но ленивым. Не потому, что хотела найти ещё одну вину и красиво покаяться. Просто впервые ей стало страшно от собственной красной ручки, которая когда-то казалась продолжением справедливости. Она знала: вернётся, поставит чайник, польёт герань, позвонит племяннице, скажет, что озеро красивое. Грамоты останутся на месте. Уважение тоже никуда не денется. В магазине её снова пропустят без очереди, и кто-нибудь скажет: «Наш любимый учитель». Она, наверное, улыбнётся. Невозможно же каждому отвечать: не спешите, я хуже, чем вы думаете. Но теперь, когда в сентябре она услышит из окна школьный звонок, вместе с ним будет звучать другое: не обвинение даже, а ровный Женин голос — «это был бы мой провал». Аида Павловна прислонилась лбом к стеклу. Автобус тряхнуло на яме, озеро скрылось за соснами. Она не заплакала. В её возрасте слёзы иногда слишком похожи на попытку смыть то, что смываться не обязано. Записки взрослой женщины ©

- Ты пахнешь мамой... 3 часть НАЧАЛО Мама обрадовалась и кивнула, когда через неделю ее спросила Вика, уже не слишком расчитывая на реакцию: – Мам, а что, если я Ксюшу заберу? А? Мама улыбнулась и закрыла глаза. И потом Вике даже вдруг представится, что мама этого и ждала. Никто так не горевал, когда Виктория потеряла последнюю надежду стать матерью. Даже она сама. Никто так, как мама ... И ей уже стало казаться, что и здесь она в том числе и за этим. Не просто так она приехала: теряет маму, но мама и подарила ей дочку. Она засуетилась, оживилась. Евгения узнала ей все, что нужно. Нужно было доказать асоциальный образ жизни матери, оставление детей без присмотра и прочие недостатки. Дело нелегкое, хлопотное, но все в ее силах. Связались с органами опеки. Оказалось, что вопрос этот уже поднимался, были жалобы на эту мамашу. Осталось сделать так, чтоб машина завертелась, чтоб дело достали из ящика. Зашевелился отец старшей сестры, бабушка и дед мальчиков. Оказалось, что они давно пытаются получить опеку над внуками, но увы... Катерина боится потерять деньги, которые получает за детей, оттого и не дает согласие. Очень помогла Евгения. Даже уже начала собирать для нее документы. Ей это не представляло особого труда. Даже документ об обучении в школе родителей сделала. Вообще, хорошо быть заслуженным хореографом: медицинские справки, справку о судимости, о жилье – во всем помогли родители ее учеников. Правда, зачем нужны ей справки она пока не афишировала. Заниматься всеми этими бумажными делами приходилось только по телефону. Маму уже оставлять было нельзя. Она слабела. А через несколько дней вообще впала в забытье. Прожила мама без сознания всего четыре дня. Скончалась тихо, когда Вика шарила ей в голове. Мама любила это, немного реагировала. Она просто вдохнула и перестала дышать. Похороны были скромными, но маму проводить пришло народу больше, чем ожидала Виктория. Ее уважали здесь, помнили. Говорили только хорошее. Появилась тут и Катерина, стояла в стороне, говорила громко о чем-то своем. Вика смотрела на нее и жалела. Эта женщина жила на какой-то особой волне, отдельной от жизни других людей. Видно была невооруженным глазом, что она не здорова. Вот и сейчас: все грустят, а если и не грустят, то ведут себя подобающе случаю, а она улыбается и даже громко смеется. Видела возле их двора Вика и Ксюшу, видела, как та, увидев мать, быстро скрылась во дворе. "Боится что ли?" И вот, вроде, знала Вика о скорой кончине мамы, а все равно тяжело переживала. Вернулась домой после поминок и расплакалась. Да так горько, как не плакала давно. Она выпила на поминках довольно много, надеялась заглушить боль, но выпитое лишь усугубило ее. Одна... Теперь она совсем одна. И какое-то чувство вины, и пустота в сердце! И тут – стук в дверь. Она открыла, решив, что кто-то из соседок решил поддержать. На пороге стояла Ксюша. – Ксюх, заходи. Я тут ... я тут ... , – взялась за нос, сдерживая слезы. – Я деньги принесла, – сказала девочка и протянула сто рублей. – Какие деньги? – На похороны тети Лены. Я видела, все давали. Тетя Лена хорошая была. – Да что ты! Не нужно... Но Ксюша сунула ей в руку сто рублей и начала спускаться с лестницы. – Ксюш, не уходи. Побудь со мной, а. А то я сама никак не успокоюсь. Ксюшка вернулась. Они сидели на диване, и Вика показывала Ксюшке фото на телефоне. А что у хореографа в галерее телефона? Показывала детей- танцоров, их выступления, поездки, вспоминала моменты. – Ой, пахнет от меня наверное. Поминали, выпили, – склонившись к Ксюше, извинилась. – Да, – искренне призналась девочка, – От Вас пахнет, как от мамы. Ксюша слушала с необычайным интересом, даже робость ее сгладилась. Важная красивая тетенька Вика, которой она даже побаивалась, перед которой робела, сопела носом. И эта ее слабость их сближала. Вика успокоилась, проводила Ксюшку и заснула быстро – день был тяжелым. А утром долго лежала в постели. Она решила не спешить. Теперь нужно было разобраться с делами Ксюши. А еще дождаться девятого дня. Спешить ей было некуда, даже учебный год еще не начался. Одно заботило: правильное ль приняла она решение – взять Ксюшку? Столько трудностей. Да и мать у девочки есть. Да, плохая. Но имеет ли она право отнимать ребенка у матери? Ксюша о решении ее забрать под опеку еще не знала, можно было сменить решение. Нужно ли ей это? Потянет ли? Уж ведь не молода. Да и из другого мира ребенок, совсем из другого. Однако, она оседлала своего коня, поехала в Киров, в отдел опеки. А потом пошла поговорить к Татьяне Михайловне – старушке из дома Ксюши, которая больше всех знала историю семейства, вникала и ратовала за лишение Катерины прав. – А ты б Лиле и позвонила, – вдруг в разговоре посоветовала она, – Помнишь ее? – Лильку-то? Конечно. Мы ж подружками были. А почему ей? – Так ить она там в облоно работает. Она и занималась ими, когда поселили их сюда. И телефон у меня есть. Лиля узнала ее не сразу. – Вика? Не может быть! Господи! Сколько лет сколько зим. А я уж думала – зазналась москвичка. – Да впору тебе зазнаваться. В облоно она... – Облоно давно упразднили, я в Главном управлении образования. О как! Они поговорили о жизни, договорились встретиться в Кирове. Увидеться очень хотелось. А когда заговорили о многодетном семействе, Виктория поняла, что Лиля для нее – подарок судьбы. Правда, и огорчила – без суда дело не получится, потому что Катерина упертая. Но оснований для лишения ее прав по суду вполне достаточно. Только дело это совсем не скорое. Лиля обещала посодействовать. Встрече их состояться было не суждено. Все закрутилось иначе. Однажды вечером, когда вернулась Вика с кладбища, застала она картину – в соседнем дворе полицейская машина с мигалкой, и еще пара чужих машин. – Вика, ну, слава Богу, – выбежала навстречу ей Татьяна Михайловна, – А я ведь телефон Ваш не взяла, а тут такое..., – она побежала в дом, закричала, – Вота она, вота. Приехала. Виктория зашла в квартиру слева на первом этаже. Грязно, бедно, на постели тряпье и притихшие мальчишки. Один держит за локоть свою руку и раскачивается. За столом сотрудник полиции что-то пишет. Перед ним, склонив голову, сидит Катерина. Виктория огляделась и тут увидела на стуле Ксюшку. Перед ней на корточках сидела девушка, промакивала ей щеку. – О! Что случилось? Ксюша! Шагнула ближе – на скуле и шее девочки – большущий синяк, щека расцарапана. – Скорая уже едет. – Я на машине, может отвезти? – Нет, – ответил полицейский, – Давайте на скорой. Но с детьми кто-то должен поехать. – Я поеду, – тут же решила Вика. – И я могу, – отозвалась девушка. Она снимала комнату тут. Оказалось, Катерина избила детей. Ксюша и Витя с травмами, а младший четырехлетний Санька побежал к соседям. Они и остановили сумасшедшую мать, вызвали полицию и скорую. Сейчас все переживали – не сломала ли она руку Вите. Скорая приехала, наложили шину. В машину скорой с детьми села девушка, а Виктория отправилась следом на машине. В больницу уже ехали из деревни дед и бабушка мальчиков. Перелом у Вити не подтвердился, но повреждение связок и ушиб значительны. Ксюшу обследовали на сотрясение мозга. Детей оставили в больнице по настоянию опеки. Представительница оттуда приехала по звонку полицейского. И каким бы печальным не было это событие, оно ускорило процесс. Анатолий Иванович, дед мальчиков, летал на своей пятнашке, спеша, оформляя документы на мальчиков, а вот у Вики много чего уже было готово. Она подключилась, помогала ему. Нравился ей этот шестидесятилетний мужчина. По деревенски обстоятельный, скромный и заботливый. Они с женой искренне мечтали забрать внуков, но переживали: – Вот, настругал Колька, а мы расхлебываем. Все дети как дети, а он непутевый у нас. Вырастить бы внучков ... Ведь немолодые уж, – вздыхал он, – Здоровье нужно на детей-то. Ей в душу он не лез, интеллигентное деревенское воспитание. Только спросил однажды: – Не родня девочка Вам? – Нет. Чужая. Но обещаю Вам – будет расти своей. Я очень буду стараться. Вы в больницу не ездите. Далеко вам. Пока дети в больнице, беру их на себя. Не волнуйтесь. Виктория моталась теперь к детям в больницу каждый день. С перебором заваливала фруктами и сладостями, но ничего не обещала. Один раз Ксюшка спросила о маме. – Дома мама, Ксюш. Ее отругали как следует, думаю, она все поняла. Ксюша задумалась, нахмурила лобик. А как еще объяснить такую ситуацию ребенку? – Она с ума не сошла? – спросила она по-детски. – Нет, не сошла. Не волнуйся. Помнишь, я говорила тебе, что такие проблемы должна решать не ты, а взрослые. И мы их решаем. А ты пока лечись, корми мальчишек фруктами и выздоравливай. Смотри, чего я вам привезла. Па-пам! Вытащила из сумки пакеты. Виктория поехала в магазин детской одежды, купила белье и пижамы мальчикам и Ксюше. Заплатила санитарке, чтоб присматривала получше, поговорила с врачом. Она все держала на контроле – так привыкла. *** В середине сентября ближе к вечеру она еще раз окинула взглядом квартиру мамы: цветы раздала, холодильник помыла и приоткрыла, воду перекрыла, мамин портрет и фотоальбомы– уже в машине.... Всё. Она еще вернется сюда, но не скоро. Спустилась к тете Вере, оставила ей ключи. – Не переживай, присмотрим и за квартирой и за могилкой. Царствие небесное маме твоей, Вика. Такая женщина... А ты за Ксюшей в больницу? – Ага. Только в город заеду, кроссовки ей взяла, а они велики. Поменяю. – Вот ведь, и не думала, не гадала, а такую заботу себе нашла. – Так мне, теть Вер, нужна такая забота. Давно нужна... Ксюша ее ждала. Мальчиков дед с бабушкой забрали еще утром, и она волновалась. Тетя Вика забирает ее жить с ней. А как она будет там жить? Было непонятно и от этого немного страшно. Окно палаты выходило совсем не на подъезд, и она то и дело выбегала в коридор, но тети Вики все не было. – Заждалась? Да едет-едет твоя тетка, не волнуйся ты так, – успокаивала санитарка. А потом Ксюша ужинала и смотрела в коридоре мультфильм с малышами. Вика взяла ее за плечо: – Ну, что? Я тут. Поехали? Девочка кивнула, но продолжила сидеть. Вика протянула руку, Ксюшка взялась за нее и нерешительно двинулась. – Ты чего такая? Расслабься, Ксюх. Нам еще ночь ехать в машине. Только утром дома будем. Новый спортивный костюм, какая-то невесомая курточка, носки из упаковки и белые кроссовки. Ксюша облачалась во все это с осторожностью. Даже жалко было в кроссовках этих идти прямо по земле. В такой машине ехала она впервые. Там можно было раздеться. Тетя Вика была весела, шутила, пристегнула ее ремнем, но и подушка с пледом были тут. Она разрешила поспать. Но Ксюше не спалось, она сидела напряженная, как истуканчик. Сначала нервно рисовала круги на запотевшем стекле, а потом крепилась не спать. Ей казалось, что если она сейчас ляжет и уснет, тетя Вика подумает о ней плохо. И она старательно сидела, клевала носом. – Эй, товарищ дорогой. Ксюша проснулась. Машина не ехала, тетя Вика отстегивала ремень. – Айда в туалет и перекусим. А потом уложу тебя. Нельзя тебе сидя спать, шея ж еще не прошла. На улице было уже темно, но заправка сияла огнями. Они прошли в опрятный туалет. Ксюша старалась делать все быстро. А потом проследовали в кафе. Ксюша выбрать ничего не смогла – выбирала тетя Вика. Легкий очень вкусный салат с сыром, горячий пирожок и чай с мятой. А потом уложила ее в машине на большую подушку. – Ксюха, ложись. Вот, давай-ка! Дорога дальняя. Ксюша уснула быстро, проспала до шести утра. А Виктория ехала и думала о девочке. Да, Ксюша напряженная и испуганная новыми обстоятельствами жизни. И она – чужой для нее человек. И хоть обе они, каждая по-своему, очень стараются, нелегко будет им привыкать друг к другу. Ксюша проснулась, когда рассвело. – Ксюш, пристегнись. Да, вон там ремень...тяни тяни... Вон там защелка. Не воткнула? А еще раз... Не бойся ты, смелее. И вообще, будь смелее. Чего ты? За окном чередовались перелески и высотки. Ксюша взяла стаканчик с горячим шоколадом, который, пока она спала, купила Вика, с подсказкой открыла его. Попробовала и закрыла глаза от удовольствия. Вика смотрела в зеркало. Ксюшке было вкусно, она удивилась, пила с наслаждением. А за окном дома, много людей, масса машин. – Это Москва? – Нет еще, подмосковье. Слушай, Ксюш, а ведь у меня дома вообще пустой холодильник. Рядом с домом кафе "Вкусно и точка", заедем, поедим, ладно? Ксюша была не против. Вика посмотрела на нее в кафе – забилась в угол, зыркает по сторонам, боится пошевелиться. И передумала – решила, что возьмут заказ и поедят дома. Уж слишком много у девочки впечатлений за раз. Ей бы уже приехать, обосноваться в новом углу. Только никакого особого угла для Ксюши в Викиной квартире не было. В спальне ее полуторная кровать с телевизором перед ней, мебель-шкафы, кресло и зеркальный столик. В зале – фигурная стенка, мягкий уголок и рабочий стол с компьютером. Еще большая просторная кухня имелась, и там стоял удобный любимый кожаный диванчик. Но... это не проблема, мебель можно частично перевести в дом и организовать пространство ребенку. Вика уже думала – как. А потом смотрела на девочку и понимала, что это сейчас не столь важно Ксюше, важно – понять эту новую для нее жизнь, привыкнуть к ней, втянуться и перестать зажиматься. Главное – не давить. Не все сразу. Они приехали. Вика выгрузила из багажника сумки. Предложила Ксюше прокатиться с ней до гаража. На обратном пути показывала ей местность. – Вон видишь, магазин. Я туда обычно хожу. Совсем рядом, да? Или ты еще не ориентируешься? – Нет, – мотала головой Ксюша. – Ну вот, наш дом, девять этажей. Мы с тобой живем на четвертом. Там лифт есть. А вон гимназия. Смотри, совсем близко. Только через светофор. Правда, я не знаю, сможем ли мы попасть именно туда. Туда еще поступить надо, а учебный год уже идет. Пропускаем. – А у нас в школе меня мальчишки дразнили нищебродкой или юродивой, – вдруг сказала Ксюша. – Забудь и прости дураков. Дураков всегда прощать надо. Сейчас не будут дразнить. Обещаю. Ты мне говори, если что – я быстро разберусь. Домофон, лифт, умный дом с Алисой в квартире Виктории ... Бедная Ксюша – она растерялась. – Так, давай сначала в душ, ладно? – Я не хочу. – Как это..., – Виктория собралась убедить, но осеклась, – Ну-у, дело твое. Располагайся пока вот тут, на диване. Вещи потом разберем. Когда Вика вышла из душа в халате, с сырыми волосами, Ксюша так и сидела в уголке дивана, боясь пошевелиться. – Ксюх, ты чего? – Я? – глаза напуганные. Что она сделала не так? – Ну да, ты здесь дома, понимаешь? Хочешь, на кухню поди, хочешь – в спальню. Телевизор тебя научу включать и с Алисой управляться. – Понимаю, – кивала она и продолжала сидеть. – Пошли пожуем, чаю попьем. Они поели, разобрали вещи, поставили стирку. Ксюша долго смотрела на барабан стиралки. Потом направились в магазин за продуктами. *** Первые дни Ксюша не могла расслабиться. А Вика успокаивала себя – привыкает. Дала планшет, Ксюша увлеклась. Вечером звала ее в свою постель, лежали, выбирали в интернет-магазине школьную форму, колготки. Ксюша соглашалась с Викой во всем, не спорила. А потом, когда вещи пришли, с удивлением спрашивала: – Это мне? В гимназии мест не оказалось, пошли в обычную общеобразовательную школу чуть дальше. Ксюша смотрела на себя в зеркало, поднимала брови, переводила взгляд от своего отражения на Вику и тяжко вздыхала.