Тайга да километры Томская обл (Присоединяйтесь)

Тогур

Обь 2.7.26

ОТМОРОЗОК ТАЙГИ КАК РОСОМАХА УНИЖАЕТ Волчью Стаю [get.gt]

Почему ВАСЮГАНСКИЕ БОЛОТА самое ЖУТКОЕ место Сибири [get.gt]

Парабель

Тогур

Александровское

В городе Колпашево, где Обь разливается широко и величаво, у самого речного вокзала, стоял старый двухэтажный деревянный дом. Он давно покосился, поседел от времени и суровых сибирских ветров, но всё ещё крепко держался на сваях, словно старый речник, переживший не одну навигацию. На первом этаже, в квартирке, больше похожей на просторную комнату с печкой и крохотной кухней за занавеской, жила Маня. В городе её звали Маня-дурочка. Не со зла, а скорее по привычке, как называют старую берёзу у дороги или вечно открытую калитку. Маня не обижалась. Она вообще редко обижалась на что-либо в этом мире. Ей было лет сорок пять на вид, хотя кто их разберёт — лицо её, смуглое от солнца и ветра, казалось застывшим в вечном ожидании чего-то хорошего. Её день начинался с того, что она выходила на скрипучее крыльцо и долго смотрела на реку. Для неё Обь была не просто водой и судоходной артерией. Это была живая лента, по которой приходили и уходили люди, запахи мазута, свежей рыбы и счастья. Маня знала расписание теплоходов лучше любого диспетчера. Она чувствовала их приближение по вибрации земли под босыми ногами ещё до того, как из-за поворота показывалась белая рубка. Когда к дебаркадеру причаливал «Метеор» или старый трудяга-теплоход, Маня уже стояла на пристани. Она не просила милостыню. Она просто стояла и улыбалась каждому сходящему на берег человеку своей широкой, немного детской улыбкой. Иногда она протягивала кому-нибудь из приезжих пучок дикого лука или букетик полевых цветов, собранных на пустыре за домом. — На счастье возьми, — говорила она тихо. — Чтоб дорога назад была лёгкой. И странное дело: уставшие командированные мужики в мятых пиджаках и женщины с тяжёлыми сумками не отказывались. Они брали этот нелепый букетик из её узловатых рук и почему-то тоже начинали улыбаться. В этот момент Маня казалась им не дурочкой, а каким-то древним духом этого места — хранительницей речного порога. Жила она просто. В её комнате пахло сушёными травами и старым деревом. На стене висел выцветший календарь с видами Москвы десятилетней давности — единственная роскошь в её быту. Еду ей часто приносили соседи или сердобольные поварихи из столовой речпорта: то тарелку супа оставят на подоконнике, то пирожок сунут в руки. Маня не знала ни радио, ни телевизора. Её миром были крики чаек над водой, гудки судов в утреннем тумане и разговоры рыбаков у причала. Она могла часами сидеть на корточках у самой кромки воды и гладить прибившуюся к берегу корягу или разговаривать с облезлым портовым котом Васькой. Зимой Колпашево накрывало белой тишиной. Река вставала, навигация замирала до весны. Дом скрипел от мороза так, что казалось, он вот-вот рассыплется в труху. Маня топила печку, закутывалась в старый платок и смотрела в окно на бескрайнюю белую пустыню Оби. В эти месяцы она становилась совсем молчаливой. Но стоило только весне тронуть лёд, как Маня оживала. Она первой выбегала на лёд проверять его прочность своим прутиком и первой встречала первый же буксир, пробивший дорогу воде. Она так и осталась жить там — в своей комнатке с низким потолком, между запахом реки и шумом вокзала. Маленькая женщина с большим сердцем, которую город привык не замечать, но без которой набережная казалась бы пустой и чужой. Она была частью этого места так же незыблемо, как сам старый дом или сама великая сибирская река.

Белый Яр.