Мир книги,слова,поэзии

Андрей Платонов "Песчаная учительница". Читает Светлана Мизери В 20-е гг. XX века советский писатель Андрей Платонов жил в Воронеже. Революцию переживал как свою судьбу, охваченный дерзостью и задором. Но читательской аудитории не было дела до психологических тонкостей своего земляка, и реакция воронежского сообщества на произведения автора являлась негодующей. Отвечая на критическое выступление в свой адрес с упреками, что, мол, в его произведениях нет ничего красивого, Платонов писал: "Я человек. Я родился на прекрасной живой земле. О чем вы меня спрашиваете? О какой красоте? О ней может спросить дохлый: для живого нет безобразия. Я знаю, что я один из самых ничтожных. Это вы верно заметили. Но я знаю еще, чем ничтожней существо, тем оно больше радо жизни, потому что менее всего достойно её. Самый маленький комарик – самая счастливая душа. Мы растем из земли, из всех ее нечистот, и всё, что есть на земле, есть и на нас. Но не бойтесь, мы очистимся… Из нашего уродства вырастает душа мира. Человек вышел из червя. Гений рождается из дурачка. Всё было грязно и темно и становится ясно". В день рождения создателя уникального, хорошо узнаваемого художественного стиля предлагаем послушать его произведение, которое стало примером философской прозы: тема борьбы человека с природой переплетается с размышлениями о смысле жизни и служении людям. Запись 1989 года. #советскоерадио #гостелерадиофонд Слушайте полностью по этой ссылке: https://vkvideo.ru/video-60958526_456289566

#интересныеавторы #КсанаЯровинская#миркнигисловапоэзии Со страницы Ксаны Яровинской: «Ты погляди, не осталось ли Что-нибудь после меня…» Аделина Адалис (1900–1969) сегодня почти забыта. А когда-то вокруг этой маленькой женщины с необычным «египетским» профилем крутилась едва ли не половина литературной Москвы и Одессы. Гумилёв лез к ней ночью по водосточной трубе, Брюсов сделал её своей последней большой любовью, Цветаева приходила к ней и оставила один из самых ярких её портретов, Мандельштам всерьёз разбирал её стихи, а много лет спустя Евтушенко увидел уже пожилую Адалис в совершенно другой и, пожалуй, не менее красивой сцене. Родилась она в Петербурге под фамилией Висковатова. Детство оказалось тяжёлым: отец умер после ссылки, мать рано ушла из жизни, девочку воспитывали родственники. Позднее Адалис и сама охотно путала следы собственной биографии, придумывала версии своего рождения, добавляла детали. Одна из её одесских знакомых дала ей убийственно точное определение: «ослепительная лгунья Аделина Адалис». Она вообще была человеком, которому обычные правила поведения словно мешали. Могла сказать незнакомому мужчине прямо в лицо: «Вы красивый и толстый» - и совершенно не понимать, почему это должно кого-то смущать. В молодой одесской литературной компании её прозвали Сиреной. Она не была красавицей в привычном смысле, но обладала удивительной способностью притягивать людей. Художник Евгений Окс вспоминал, что Адалис стала его первой любовью и одновременно первой любовью молодого Ильи Ильфа. В её холодной комнате сидели в пальто, курили, спорили о стихах и разговаривали до глубокой ночи. В этой женщине было нечто такое, что заставляло людей возвращаться. А затем появился Гумилёв, поэт пришёл ночью к Адалис во Дворец искусств на Поварской. Двери уже были заперты. Тогда он стал звать её под окном. Она объяснила, что впустить его невозможно. И Гумилёв сделал то, что нормальный человек, пожалуй, делать бы не стал: полез наверх по водосточной трубе. Добрался до окна и, по воспоминаниям, затем просидел у её ног всю ночь, разговаривая. После встречи он будто бы сказал о ней удивительную фразу: «Адалис - слишком человек». Ему хотелось видеть в женщине ещё ангела, русалку, колдунью. А здесь перед ним был именно человек - слишком самостоятельный, слишком настоящий. Но главным мужчиной её молодости стал Брюсов. Юная Адалис боготворила его ещё до знакомства. По семейному преданию, она могла приходить к дому Брюсова с раскладушкой и устраиваться под его окнами, пока её не прогоняли. История почти анекдотическая, но их роман - совершенно реальный. Брюсов посвящал ей стихи. Адалис стала его ученицей, близким человеком и последней большой любовью. У этой любви была и страшная сторона. Цветаева в одном из писем почти мимоходом сообщает: у Брюсова и Адалис был ребёнок и ребёнок умер. Никаких красивых литературных подробностей. Одно короткое свидетельство, от которого их история сразу перестаёт быть салонным романом. С Цветаевой Адалис познакомилась тоже в своём стиле. Явилась ночью, представилась и удивлённо спросила, неужели Цветаева о ней не слышала: её ведь «вся Москва знает». Ответ последовал мгновенно: «Я всей Москвы не знаю». Обе рассмеялись - и сошлись. Цветаева потом описывала её очень нежно: светлое лицо, прекрасный лоб, прекрасные глаза - «весь верх из света». Она же решительно не соглашалась с теми, кто считал Адалис просто ученицей Брюсова и говорил, будто он правил за неё стихи. Цветаева чувствовала в ней совсем другую поэтическую природу, ближе к Мандельштаму. И Мандельштам действительно относился к её стихам серьёзно: говорил о неожиданной «мужской силе и правде» её голоса. Но жизнь возле Брюсова была тяжёлой. В воспоминаниях современников появляются наркотики; сама Цветаева однажды описывает Адалис после кокаина. А когда Брюсов умер, она словно потеряла почву. По семейным воспоминаниям, была даже попытка самоубийства. И здесь начинается самый неожиданный поворот. Можно было ожидать, что Адалис окончательно растворится в московской литературной богеме. Вместо этого она уезжает в Среднюю Азию. Бухара, Туркестан, Памир, журналистские поездки, совершенно другой мир. Она пишет очерки, много путешествует, изучает Восток. Вместе с будущим мужем Иваном Сергеевым сочиняет приключенческо-фантастический роман с совершенно волшебным названием «Абджед Хевез Хютти…» - историю о памирской экспедиции и загадочной затерянной цивилизации. Та самая женщина, возле окна которой когда-то карабкался Гумилёв, теперь ездит по Памиру. Позднее она становится известна прежде всего как переводчик восточной поэзии. Таджикские, армянские, азербайджанские, казахские авторы, Тагор… Собственные стихи постепенно оказываются в тени переводов. Но характер никуда не исчез. В 1958 году проходило знаменитое собрание московских писателей по делу Пастернака. Евтушенко позднее вспоминал сцену. Когда председатель уже практически объявил решение единогласным, из задних рядов раздался тонкий женский голос: - Я воздержалась. Прошу это записать. Собрание попытались закончить. Голос снова: - Запишите, что я воздержалась. Евтушенко обернулся и увидел маленькую пожилую женщину в тёмном платье, похожую, по его словам, на чёрную птичку, которая размахивала писательским билетом. - Кто это? - спросил он. - Аделина Адалис. Через сорок лет после безумной молодости, после Гумилёва, Брюсова, Цветаевой, кокаина, смерти ребёнка, Памира - та же самая женщина. Маленькая, неудобная, не умеющая вовремя промолчать. А потом произошло ещё одно удивительное посмертие. В 1981 году вышел фильм «Вам и не снилось…», и вся страна услышала песню Алексея Рыбникова «Последняя поэма» на стихи Тагора в переводе Аделины Адалис. «Знаю, когда-нибудь С дальнего берега, Давнего прошлого Ветер весенний ночной Принесёт тебе вздох от меня. Ты погляди, ты погляди, Ты погляди не осталось ли Что-нибудь после меня?» Получилось почти пророчество. Собственные стихи Адалис сегодня читают немногие. Гумилёва, Брюсова, Цветаеву, Мандельштама знает весь читающий мир. А она словно осталась между ними - маленькая странная Сирена, о которой постепенно забыли. Но кое-что после неё всё-таки осталось. /Андрей Трубецкой

#интересныеавторы #Библиусвиртуальныйчитальцылюбимые#миркнигисловапоэзии Со страницы группы - "БИБЛИОБУС ВИРТУАЛЬНЫЙ. ЧИТАЛЬЦЫ ЛЮБИМЫЕ": 28 августа родился Андрей Платонов. Андре́й Плато́нов (настоящее имя Андрей Платонович Климе́нтов; 16 (28) августа 1899, Воронеж, Российская империя — 5 января 1951, Москва, СССР) — русский советский писатель, драматург, поэт, публицист. «Талантливый писатель, но сволочь». Каким был Андрей Платонов 28 августа 1899 года родился Андрей Платонов. О том, как писатель призывал к расправам и террору, почему раскаивался перед Сталиным, в чем его главная литературная заслуга и почему он первый серьезный экзистенциалист — в материале «Сноба» Невзрачный поэт-инженер Заметные современники Платонова практически ничего не писали о нем как о человеке. Его имя почти не упоминается в воспоминаниях литературных звезд первой половины ХХ века. Сегодня относительно достоверный психологический портрет классика можно восстановить разве что по мемуарам литераторов второго ряда. Все их записи сводятся к одному: Платонов был непростым в общении, увлеченным какими-то своими внутренними делами человеком. Писательница Евгения Таратута отмечала невзрачность писателя, бросающуюся в глаза: «Он казался слесарем, пришедшим починить водопровод: простая кепка, москвошвеевский синий плащ, стоптанные ботинки, седоватые неприглаженные волосы, неприметное на первый взгляд лицо мастерового». Эта характерная «пролетарскость» будет прослеживаться в облике Платонова всю жизнь. Валентина Кашинцева, сестра его невесты Марии, тоже вспоминала о невнимательности писателя к своему внешнему виду: «Андрей пришел к нам в дом такой крепкий, ладный, но у него какой-то особый вид был, не как у всех. Мрачноватый и малоразговорчивый Андрей был. На нем всегда была гимнастерка, вечно засаленная, потому что он постоянно возился с какими-то механизмами, инструментами, все изобретал, ремонтировал чего-то». Трудолюбивый, с ярко выраженным чувством личной ответственности, умеющий командовать коллективом, Платонов меньше всего напоминал писателя — творческую натуру в его имидже никогда и ничто не выдавало. Впрочем, он и был типичным пролетарием, рабочим человеком с техническим складом ума. С детских лет Платонову приходилось добывать деньги тяжелым трудом. За жизнь Платонову пришлось сменить множество профессий. Он руководил мелиоративными работами в Воронеже и Тамбове, работал с техникой, работал инженером, выступал в качестве военного корреспондента на фронтах Гражданской и Великой Отечественной… Литературовед Лев Шубин, впрочем, увидел в образе Платонова особый поэтический колорит — Шубину запомнилась его «…необычная внешность, чем-то напоминавшая облик молодого Достоевского, и какая-то странная черная хламида, очевидно, старая железнодорожная шинель, и застенчивая немногословность поэта, и длинные узкие листочки, на которых четким красивым почерком были написаны стихи». Кстати, Платонов, известный как автор гениальной прозы, начинал с поэзии. Даже выпустил сборник «Голубая глубина». Книгу похвалил Брюсов, но серьезного признания стихи Платонова не получили по сей день. Кровожадный большевик Сложно понять, как автор «Котлована» мог страстно и искренне верить в социалистическую утопию. Тем не менее еще в 1919-м он писал в ВКП(б): «В коммунистическую партию меня ведет наш прямой естественный рабочий путь. Я сознал себя нераздельным и единым со всем растущим из буржуазного хаоса молодым трудовым человечеством. И за всех — за жизнь человечества, за его срастание в одно существо, в одно дыхание я и хочу бороться и жить. Я люблю партию — она прообраз будущего общества людей, их слитности, дисциплины, мощи и трудовой коллективной совести; она — организующее сердце воскресающего человечества». Уже в 1921-м Платонов покинул партию по собственному заявлению — чрезвычайно не любил посещать заседания и слушать комментарии к политическим заметкам в газетах. Быть беспартийным писателю все-таки не понравилось, и он во второй раз решил попасть в ее ряды. Было написано новое письмо, в котором Платонов кается за свое поведение (спойлер: в партию его все равно не приняли): «В заявлении я указывал, что не считаю себя выбывшим из партии и не перестаю быть марксистом и коммунистом, только не считаю нужным исполнять обязанности посещения собраний, где плохо комментируются статьи „Правды“, ибо я сам их понимаю лучше, считаю более нужной работу по действительному строительству элементов социализма, в виде электрификации, по организации новых форм общежития, собрания же нужно превратить в искреннее, постоянное, рабочее и человеческое, общение людей, исповедующих один и тот же взгляд на жизнь, борьбу и работу. Я считаю, что такой поступок мой был отрицательным, я личное счел обязательным для всех, я теперь раскаиваюсь в этом ребяческом шаге и не хочу его ни преуменьшать, ни замалчивать. Я ошибся, но больше ошибаться не буду». Порой Платонов слишком далеко заходил в своем социалистическом пафосе. Автор трогательного, в высшей степени гуманистического рассказа «Юшка» временами легко мог оправдывать террор и призывать к расправам. В статье «Коммунизм и сердце человека» 23-летний писатель утверждал, что для победы коммунизма человеку необходимо в принципе уничтожить голос собственного сердца. Платонов был уверен: «Для осуществления коммунизма необходимо полное, поголовное истребление живой базы капитализма — буржуазии как суммы живых личностей. Скажут — это крайность, кровожадность, слепое бешенство, а не путь к коммунизму. Нет — честный вывод точного анализа переходной эпохи и истории капитализма и пролетариата. Сердце, чувство всегда мешали человеку познать жизнь. <…> Мы еще не научились у природы ее беспощадности… <…> Свирепости, жестокости, жертве всем ради единой цели мы должны научиться. Всякое мягкосердие, небесность чувств, прощение мы должны из себя выжечь. <…> Если мы хотим коммунизма, то значит нужно истребить буржуазию; истребить не идеологически, а телесно, и не прощать ее, если бы она даже умоляла о прощении и сдавалась группами. Она все равно невольно нам враг — хочет она этого или не хочет. <…> Буржуазию легче и разумнее уничтожить, чем переделать, она, при всем желании, не может ни помочь нашей работе в перестройке человечества, ни понять ее, а только мешать. <…> Пролетарий не должен бояться стать убийцей и преступником и должен обрести в себе силу к этому. Без зла и преступления ни к чему в мире не дойдешь и умножишь зло, если сам не решишься сделать зло разом за всех и этим кончить его». Сталин, мягко говоря, недолюбливал многих писателей и поэтов, относился с опаской ко всей творческой интеллигенции. Но его неприязнь к Платонову дошла до настоящей ненависти. В сентябре 1929 года Сталин прочитал рассказ Платонова «Усомнившийся Макар», автора которого можно было обвинить в анархизме и индивидуализме. Вождь народов совсем не оценил этого жеста писателя, но полноценная травля началась чуть позднее, когда Платонов в 1931-м опубликовал повесть о бедах колхозного строительства «Впрок». Писатель не разочаровывался в революции и не изменял своим убеждениям. В критической форме выражалась именно его любовь к стране и к социалистическим идеям. Конечно, оценить его противоречивость власть не могла. Сталин после прочтения новой повести Платонова в бешенстве пошлет записку сотрудникам издательства, выпустившего книгу: «К сведению редакции “Красная новь”. Рассказ агента наших врагов, написанный с целью развенчания колхозного движения и опубликованный головотяпами-коммунистами с целью продемонстрировать свою непревзойденную слепоту. Р.S. Надо бы наказать и автора и головотяпов так, чтобы наказание пошло им “впрок”». С этого момента Сталин будет лично следить за тем, что публикует Платонов, а на полях его книги вождь народов оставит интересные пометки: «болван», несколько раз — «пошляк», «балаганщик» и даже «беззубый остряк». Самая яркая характеристика, данная Платонову Сталиным: «Талантливый писатель, но сволочь». Платонов смиренно примет нападки в свою сторону и начнет каяться — впрочем, совершенно искренне. «Я пришел к убеждению, что моя работа, несмотря на положительные субъективные намерения, объективно приносит вред. Противоречие — между намерением и деятельностью автора — явилось в результате того, что автор ложно считал себя носителем пролетарского мировоззрения», — напишет он для «Литературной газеты» летом 1931-го. А еще Платонов возьмет за традицию писать письма лично Сталину: «Товарищ Сталин. Я прошу у вас внимания, которого делами пока еще не заслужил. <...> Перечитав свою повесть, я многое передумал; я заметил в ней то, что было в период работы незаметно для меня самого и явно для всякого пролетарского человека — кулацкий дух, дух иронии, двусмысленности, ухищрений, ложной стилистики и т. д. <...> Этим письмом я не надеюсь уменьшить гнусность “Впрока”, но я хочу, чтобы вам было ясно, как смотрит на это дело виновник его — автор, и что он предпринимает для ликвидации своих ошибок». Таких покаянных писем будет несколько. Платонов передавал их Сталину через Шолохова, с которым близко дружил. Писателю повезло: он не стал жертвой репрессий (к которым, кстати, сам же и призывал). А вот его 15-летний сын Платон стал. Гуляя с компанией подвыпивших друзей, он в шутку написал письмо то ли немецкому журналисту, который жил неподалеку, то ли послу Германии. В письме парень предлагал продать некую ценную информацию. За это подростка приговорили к реальному сроку в лагерях. Платонов-старший всеми силами пытался вытащить мальчика, снова писал Сталину, просил Шолохова ему помочь. В итоге через два года Платона освободили, но в лагере он заболел туберкулезом. Юноша умер через год, в январе 1943-го. В августе 1942-го Платонов-младший отправил из Уфы письмо своему отцу: «Прошу, папа, извинения, что первый раз за время нашей разлуки пишу… Я жить не могу в Уфе. Не могу, потому что я еще не успел снова разлюбить Москву после двух-с-половиной годичной разлуки. Мне хочется по-прежнему ходить по тем улицам, какие они были, когда я был мальчиком. У других людей, молодых, вся веселая юность прошла в Москве, в то время, когда мне приходилось кайлить уголь в Норильске. Они под музыку танцевали. Я ночью в штреке рубил и нагружал уголь в вагонетки. Они в веселом, светлом зале смеялись, и им было приятно там находиться. Папа, я люблю Москву, даже если она не та, не веселая, я буду любить ее по воспоминаниям детства, хотя я тогда не понимал жизни, бросался ею. Я дорого, очень дорого заплатил за это». В чем новаторство Платонова Главная литературная заслуга Платонова — его смелые эксперименты с языком. Грамматические сдвиги, инверсии, обилие канцеляризмов — все это стало основой его стиля. «Он писал на языке данной утопии, на языке своей эпохи; а никакая другая форма бытия не детерминирует сознание так, как это делает язык. <…> Платонов… сам подчинил себя языку эпохи, увидев в нем такие бездны, заглянув в которые однажды, он уже более не мог скользить по литературной поверхности, занимаясь хитросплетениями сюжета, типографскими изысками и стилистическими кружевами», — размышлял Бродский. Неправильная, уродливая, обездушенная речь чиновников и полуграмотных обывателей, вымуштрованных декретами и постановлениями, обыгрывается в прозе Платонова с ужасающим эффектом: человек, столкнувшийся с такой речью, неизбежно ощущает, что попал в кошмар, что мир вокруг него абсурден в своем основании. Мир, в котором живой язык превращается в чудовищный «новояз», не должен существовать — и потому на месте «Котлована» никогда не построят никакое здание. Переводчик Виктор Голышев делился: «Платоновские языковые особенности такие сильные, что если ты переводишь, то очень большой соблазн есть тоже начать вот так... идиотничать. И поэтому ни за месяц до работы, ни спустя месяц после нельзя читать Платонова. Это очень заразительная проза. От всей этой корявости и нескладности впечатление такое, что человек впервые говорит на русском языке и вообще впервые видит вещи. Первобытное впечатление от текста. Поэтому его любят иллюстрировать Филоновым с его страшными рожами. Но мне кажется, что это не Платонов, а скорее его персонажи. Если искать в живописи параллель самому Платонову — то это первым делом будет Сезанн, который хотел понять мир в его основе, вне преходящих явлений». Но Платонов интересен в первую очередь не лексикой. В его книгах важна именно логика построения фраз, синтаксис. До Платонова среди русских писателей никто так радикально не искажал порядок слов в предложениях и не разрушал грамматические связи внутри отдельных словосочетаний. Платонов не описывает, как люди его эпохи извратили язык и одновременно с этим расчеловечились, — он являет это читателю всем своим авторским текстом. Читатель понимает, что автор тоже заражен этой страшной болезнью, что у него тоже «сломалась» речь. Размышляя о синтаксисе Платонова, все тот же Бродский приходит к неожиданным выводам: «Если за стихи капитана Лебядкина о таракане Достоевского можно считать первым писателем абсурда, то Платонова за сцену с медведем-молотобойцем в «Котловане» следовало бы признать первым серьезным сюрреалистом. Я говорю — первым, несмотря на Кафку, ибо сюрреализм — <…> …форма философского бешенства, продукт психологии тупика. <…> …представители традиционно неодушевленной массы являются у Платонова выразителями философии абсурда, благодаря чему философия эта становится куда более убедительной и совершенно нестерпимой по своему масштабу. <…> …Платонов говорит о нации, ставшей в некотором роде жертвой своего языка, а точнее — о самом языке, оказавшемся способным породить фиктивный мир и впавшем от него в грамматическую зависимость». Подготовил Алексей Черников

#интересныеавторы #юрийвсеволодович #миркнигисловапоэзии Со страницы Юрия Всеволодовича: 26 августа о поздравлении из норвежского леса. В.П. Некрасов — Ф.Г. Раневской. 26 августа 1976 года, из Осло в Москву. [27 августа 1976 года Фаине Георгиевне Раневской исполнилось 80 лет. Брежнев вручил актрисе орден Ленина. В преддверии юбилейной даты по радио прозвучала легендарная постановка Театра имени Моссовета “Дальше — тишина”, в которой главные роли сыграли Фаина Раневская и Ростислав Плятт. В 1976 году писатель Виктор Некрасов уже два года, как жил в эмиграции. Сначала его исключили из партии, потом из Союза писателей, а в 1974 году разрешили выехать на Запад. При этом Некрасов оставался советским гражданином, гражданства его лишат только в 1979 году…] “Дорогая, дорогая Фаина Георгиевна! Вот видите, как в жизни случается. Вернулся я из леса, норвежского леса на берегу озера. Включил транзистор послушать последние известия и вдруг слышу, как Завадский [гл. режиссер Театра им. Моссовета] поздравляет Вас. Вот так вот, прекрасно модулируя, говорит о Вас массу прекрасных, одно лучше другого, слов... А потом объявили пьесу с Вашим участием. И Вашего неизменного Ростислава Плятта... Я развалился на диване и, устремив глаза на сосны и ели, стал слушать историю о стариках и детях в этой проклятой Америке... И услышал Вас... И вспомнил Вас. Единственный мой визит к Вам, визит, который... Да что говорить. И почему я больше к Вам не зашел? А, успею... И вот, успел... А ведь я к тому же Ваш должник. Должен Вам десятку, а м.б. и больше... Итак, насколько я понял со слов Завадского, Вам стукнуло... А вот сколько, не знаю. Он не сказал. И тут уж я должен сказать — какое это имеет значение? Наша Раневская всегда молода! Сердцем, душою... Так ли это, дорогая Фаина Георгиевна? Ох, как хотелось бы, чтоб так, хотя, по-моему, и сердце, и душа должны соответствовать возрасту. Так или иначе, но Вы для меня остались той, какая вы есть. (Дальше эпитеты, которые Вам самой хорошо известны...) Короче — я в Вас тогда влюбился. И люблю до сих пор. За все... ...Так я и не узнал, чем же кончилось все в этой американской семейке. Узнал только, что Вы приготовили плохой обед. А дальше затрещало и исчезло... Обо всем остальном в следующий раз, если он состоится. Крепко, крепко Вас обнимаю и целую! В. Некрасов.”

#интересныеавторы #владимирфадеев #миркнигисловапоэзии Со страницы Владимира Фадеева: «КАЗАЧИЙ ДУХ НЕ ГРИМ АКТЁРСКИЙ…» 28 АВГУСТА 1937 года родился Борис КУЛИКОВ, русский поэт и прозаик. Потомственный донской казак, всё его творчество – и поэзия, и проза (книги повестей и рассказов «Родные и далёкие», «Мои дорогие люди», «Быстрина») – о людях и проблемах родного донского края, малой родины – станицы Семикаракорской, в которой он родился, жил и работал. Автор многих стихотворных сборников, в т.ч. «Сенокосная пора», «Вербохлест», «Чудный месяц», «Поле Куликово», «Из-за Дона песню выведу», «Удаль», «Вольница». Борис Куликов лауреат нескольких литературных премий. В его стихах и безграничный оптимизм, удаль, и горькие предчувствия скоротечности жизни, и философские размышления о сущности бытия. Патриот «малой» родины, Борис Николаевич был и патриотом большой родины, Родины. Когда после распада Советского Союза и разделения Союза писателей СССР на Союз писателей России, объединивший патриотов, и Союз российских писателей, куда вошли в основном либералы, Куликов, конечно, вступил в первый. Он глубоко переживал всё, что происходило со страной, распад которой воспринял, как личную трагедию. В феврале 1993 года во время просмотра выступления Ельцина, которого Куликов очень не любил, у него случился инсульт, и через несколько дней он умер. • С 2007 года в Семикаракорске каждый год проводится праздник «Куликовская осень». Имя Бориса Николаевича носит школа в станице, где он сам когда-то учился, улица, на которой он жил, а также установлен бюст и памятный камень со строчками его стихотворения. КТО Я ТАКОЙ Казачий дух Не грим актёрский, Что под услужливой рукой… Кто я такой? Казак донской Станицы Семикаракорской! Все мои предки – казаки. Они врагов исправно били, Пахали, сеяли, косили, А между главным делом были И спеть и выпить мастаки! От них, родимых, у меня Несановитость, Неличинность. (но чуть лукавая картинность И эта вот декларативность, за кою критики бранят.) и не скрываю: счастлив я. Как звонко - русская подкова, От них фамилия моя. У них – от поля Куликова. И стать, И кость, И в драке злость, И в песне то самозабвенье – Пусть не навек, Пусть на мгновенье – Всё, всё во мне перелилось. Поэт там я Иль не поэт… Но казаком меня взрастили И выше счастья доли нет – Я нужен матери России, Как мои предки - казаки, Что будто не поэты были, Ну, а врагов исправно били, Пахали, сеяли, косили, а между главным делом были и спеть и выпить мастаки! ДОНЩИНА Родная степь… Бескрайние покосы. Кузнечики куют, Как ковали, Да солнце По колено бродит в росах, Да шепчутся о чём – то ковыли. Вздыхаю полной грудью Терпкий запах, И радостно кружится голова! Бреду за солнцем По траве на запад, Шепчу земле хорошие слова. Поля мои, Сады мои зелёные, мой тихий Дон, Озёра, как моря… Моя Донщина, солнцем прокалённая, Ты, сердце, до кровинушки моя. Свирепы ветры И дождей так мало. В июле сводит дух От духоты… Но сколько слёз и крови ты впитала, наверное, лишь знаешь только ты. Моря казачьей крови неуёмной И вдовьих слёз, что солоно-горьки… Здесь потому такие чернозёмы. И бельмами глядят солончаки! Всё было, вёс. Но поросло бурьяном, И не прошло, Как невозвратный сон… Но запах твой, Горячий и медвяный, Но окоём волнуется, как Дон. И жизнь течёт, И мчится время быстро, Цветут сады. На речке малыши В ладони ловят солнечные брызги. И неба синь. И песни от души… Дымит завод. Стоят хлеба густые, Идут казачки в табор на обед… Моя Донщина, Дочь моей России, Я по-сыновьи кланяюсь тебе. ХХХ Ни клятвы, ни молитвы, ни проклятья Нам не помогут. Мы в нелёгкий час Вдруг понимаем: все умрём когда-то, И после нас совсем не будет нас. Поэты врут: не станем ни травинкой, Ни полем, ни звездою, ни зерном. И что о нас там скажут на поминках — Для нас, для мёртвых, будет всё равно. Так почему же мы не спим ночами? Живые, мы волнуемся о том, Как встретить смерть спокойными очами И стать звездою, полем и зерном... ХХХ Над тихой заводью реки Роняли гуси крик прощальный, И сиротливо и печально Им отвечали тростники. Устало лето догорало Костром багряным сентября... По гибким лозам краснотала Стекала алая заря. И было столько тяжкой грусти В природе русской, что, когда Роняли крик прощальный гуси, Стонала чёрная вода. Ей откликались дол и веси, Дрожал берёзовый опал. И голос запоздалой песни За волглым лесом умирал. ХХХ Не за столом под звон посудин — Под звёздным утренним жнивьём, Товарищ мой, давай посудим, Зачем живём и как живём. Нас — ты да я, Да бледный свет, Да лиц и судеб бесконечность, А впереди в запасе — вечность, Как некогда сказал поэт...

Фаина Раневская и ее ненаписанная "Книга жалоб"(1979) Предлагаем вашему вниманию удивительное интервью с 83-летней актрисой, ставшей легендой еще при жизни. Фаина Георгиевна Раневская беседует с автором и ведущей цикла передач "Драматургия и театр" критиком Натальей Крымовой. Народная артистка СССР рассказывает о секретах актерского искусства и своих учителях. Парадоксально, но отдав 60 лет своей жизни сцене, она никогда не была довольна собой, не любила зазнайство, актерскую самоуверенность и равнодушие, которое считала гибелью для театра. Раневская с грустью отмечала в интервью, что из театра уходит некий трепет, столь важный для актера и зрителя. Главная редакция научно-популярных и образовательных программ, 1979 г.

#литературныйкалендарь #28августа #миркнигисловапоэзии Литературный календарь 28 августа, в истории литературы: