Мир книги,слова,поэзии

💥 РОЖДЕННЫЕ 3 АВГУСТА 💥 ВАЦЛАВ ДВОРЖЕЦКИЙ (3 августа 1910 — 11 апреля 1993) — советский актер театра и кино. АНАТОЛИЙ АЛЕКСИН (3 августа 1924 — 1 мая 2017) — советский писатель и общественный деятель. ТОНИ БЕННЕТТ (3 августа 1926 — 21 июля 2023) — американский эстрадный певец свинговой и поп-музыки. МАРИЯ БИЕШУ (3 августа 1935 — 16 мая 2012) — молдавская и советская оперная певица.

🎉 Сегодня 80 лет исполняется народному артисту России Николаю Бурляеву — актеру, режиссеру, писателю и общественному деятелю В кино он пришел совсем юным: в 13 лет снялся в фильме Андрея Кончаловского «Мальчик и голубь», а уже вскоре исполнил главную роль в картине Андрея Тарковского «Иваново детство», которая принесла ему мировую известность. Позже Бурляев создал десятки ярких актерских и режиссерских работ, неизменно обращаясь к темам русской культуры, истории и духовных ценностей. 📺 К юбилею артиста смотрите на нашем канале: • «2 ВЕРНИК 2. Николай Бурляев» — 3 августа в 12:45. • «Фрагменты Божьего искусства» — с 3 по 6 августа в 19:45. • «Николай Бурляев читает стихи Лермонтова» — 3 августа в 21:45. • Художественный фильм «Камила» — 4 и 5 августа в 13:15. • Художественный фильм «Печники» — 6 августа в 13:15. • Художественный фильм «Военно‑полевой роман» — 8 августа в 19:45. • «Никита». Авторский фильм Николая Бурляева — 8 августа в 21:15. • «Бемби». Телеверсия музыкального спектакля — 9 августа в 10:55. Культура на MAXимальной скорости — подписывайтесь! 📲  #КультурноеУтро

#литературныйкалендарь #3августа #миркнигисловапоэзии 3 августа в литературном календаре.

💥 РОЖДЕННЫЕ 2 АВГУСТА 💥 САМУЭЛ ВАН ХОГСТРАТЕН (2 августа 1627 — 19 октября 1678) — голландский художник, график, теоретик искусства. ФРЕДЕРИК ОГЮСТ БАРТОЛЬДИ (2 августа 1834 — 4 октября 1904) —французский скульптор, автор статуи Свободы. РОМУЛО ГАЛЬЕГОС (2 августа 1884 — 4 апреля 1969) — венесуэльский прозаик, журналист, президент Венесуэлы в 1948 году. БОРИС ДОЛИН (2 августа 1903 — 23 ноября 1976) — советский кинорежиссёр, сценарист, педагог, один из основателей жанра научно-популярного кино. ВАЛЕРИЙ БЫКОВСКИЙ (2 августа 1934 — 27 марта 2019) — советский летчик-космонавт, дважды Герой Советского Союза. ГЕОРГИЙ МОВСЕСЯН (2 августа 1945 — 7 ноября 2011) — советский композитор-песенник. ЛИАНА ИСАКАДЗЕ (2 августа 1946 — 5 июля 2024) — советская, грузинская скрипачка, дирижёр, педагог.

#интересныеавторы #Клублюбителейрусскойсловесности#миркнигисловапоэзии Со страницы группы - "Клуб любителей русской словесности": БИБА, САШУРА И ЗЛОЙ ВАВИЛКА Всегда интересно узнать, как взрослеет и формируется талант, какие слагаемые нужны для его появления. Благодаря воспоминаниям М.А. Бекетовой, тетки поэта, можно заметить, что основные черты характера Саши Блока проявились довольно четко уже в раннем детстве под влиянием того благотворного окружения, в котором находился ребенок. Все, кто был вхож в семью и близко общался с Бекетовыми, отмечали особенную связь между матерью и сыном. От неё он унаследовал особую восприимчивость и впечатлительность, умение предвидеть и предчувствовать, понимать прекрасное, ценить художественное слово. Мама привила ему вкус к хорошей поэзии, поддерживала его в первых стихотворных опытах. Они чувствовали и понимали друг друга так, как будто были единым целым. Недаром Блок говорил: «Мы с мамой — почти одно и то же…». Повезло будущему поэту и с няней. Сама аккуратная, спокойная, терпеливая и заботливая, няня Соня и Сашу учила выдержке и послушанию. Она много читала ребенку и делала это талантливо, играла с ним, развивала и воспитывала с большой любовью. И тетки поэта, обладающие отменным литературным вкусом и настоящим писательским дарованием, и бабушка, талантливая переводчица, и дед-профессор, передавший внуку свою страсть к путешествиям, – все эти удивительные взрослые обожали малыша. И как было его не любить: умный, живой, с ангельским личиком. «В раннем детстве, так лет до трех, все звали Сашу Бибой. Это название, конечно, придумала его мать. По общему приговору родных и друзей Биба был очаровательное дитя», - вспоминает М.А. Бекетова. Русые кудри, нежный румянец на лице, кружевной воротник в виде пелеринки – настоящий «маркиз в пудромантеле». Когда ребенок шалил и сердился, не в состоянии совладать со своими эмоциями, мама находила к нему особый подход, не позволявший закрепляться негативным чертам характера: она делала вид, что некий злой Вавилка пришел и подменил её любимого Сашуру. «Уходи, Вавилка, уходи!» - приговаривала она и просила Вавилку позвать хорошего и послушного мальчика. «Вавилка» подхватывал игру: через несколько минут в комнату вбегал ласковый Сашенька и бросался к матери на шею. В воспоминаниях друзей и родных Александра Андреевна, мама поэта, предстает как хрупкое и весьма впечатлительное создание. Сын очень нежно относился к матери, беспокоился о ее здоровье и эмоциональном состоянии и, будучи сам совсем еще ребенком, видел в матери беззащитное дитя, нуждающееся в покровительстве. Удивительно, какие трогательные посвящения писал восьмилетний автор в своих детских рукотворных альбомах, адресованных маме: «Для моей крошечки», «Для моей маленькой кроши». Это трепетное отношение не исчезало с годами. В возрасте 11,5 лет Блок, находясь в разлуке с матерью, пишет ей: «Сегодня утром мне как-то замечательно весело, несмотря на дурную погоду. Пожалуйста, моя капелька, не беспокойся о моем ухе. Ничего дурного нет и быть не может. Ты послала просто ужас какое отчаянное письмо. Писем твоих у меня в кармане накопилось целых три. <…> Я соскучился о III классе, о тебе, о Францике и еще о многих вещах, оставшихся в Петербурге… Прощай, моя милая крошка, Господь с тобой. Мама, дорогая, приезжай, как только можешь скорее. Твой Сашура». Важно и то, что первые литературные опыты сына не подвергались уничижительной критике, не пресекались, а поощрялись матерью. Детский журнал «Корабль», а позже и «Вестник», создаваемый Блоком в течение нескольких лет, сохранили его разножанровые литературные опыты: заметки, шарады, ребусы, прозаические и поэтические произведения, и мать была не только добрым советчиком, но и честным редактором и цензором детского и юношеского журнала. Кроме того, она выступала режиссером домашних театральных постановок, в которых Блок (наряду с другими молодыми актерами из числа соседей и членов семьи) оттачивал своё актерское и декламационное мастерство. И в юности – неспокойном и мятежном времени – связь матери и сына не ослабевает, а, наоборот, крепнет. Блок посвящает матери несколько стихотворений, удивительных по своей тональности. В них и трагическая двойственность, и вечная близость жизни и смерти, реального и несказанного, и тревожные предчувствия, и желание утешить. Месяц холодный тебе не ответит, Звёзд отдалённых достигнуть нет сил... Холод могильный везде тебя встретит В дальней стране безотрадных светил... Эта тревога друг за друга, увы небезосновательная, не оставляла их вплоть до последних дней. Интеллектуальная, творческая, наполненная любовью среда, в которой формировался Блок как личность, не могла не отразиться на его характере и жизненных устремлениях. Юношеские поиски себя, собственного пути – это в блоковском случае не просто осмысление, а еще и способ проверить себя на практике: есть желание – дерзай. Нравится играть в театре и декламировать? Пожалуйста, пробуй свои силы! Все только рады подключиться и в прямом смысле слова подыграть. Мастерили вместе декорации, шили костюмы, создавали необходимый антураж. В воспоминаниях М.А. Бекетовой есть описание забавного эпизода, связанного с домашней постановкой отрывка из «Ромео и Джульетты». Юный Саша Блок, конечно же, Ромео. На импровизированном балконе такая же импровизированная Джульетта. Ночной сад – декорации. Луна – осветительный прибор. Всё внимание сосредоточено на Саше, который в великолепном костюме, сооруженном изобретательной бабушкой, читает свой страстный монолог. И вдруг из глубины ночного сада появляется дворовая собака Арапка, виляет хвостом и устремляется к своему всегдашнему товарищу по играм. И не понять ей, что это не Саша, а Ромео, и не до игр ему сейчас. Комичность ситуации свела на нет всю торжественность момента. Публика не удерживается от смеха. Саша в гневе убегает, и никакими силами не заставить его сыграть все заново. Волшебство нарушено. Зато постановка «Гамлета» стала судьбоносным событием для Блока. Там волшебное и реальное соединились, и возникла Она – Офелия, Любовь. Блок женился в 1903 году и взял в жены Любовь. Сила чувств была так велика, что не иссякла с годами, несмотря на драмы, а на заре породила великолепный цикл стихов о Прекрасной Даме. В нем вырисовывается особенный поэтический мир, многокрасочный, полный реальной и несказанной красоты, переживаний первой сильной любви. В нем и печаль, и восторг, и надежды, и предчувствия… Сборник принес широкую известность и привлек всеобщее внимание к автору и его музе, с которыми все мечтали познакомиться. Андрей Белый (он же Борис Бугаев), позднее сыгравший свою жестокую роль в семейной драме Блоков, так вспоминает встречу с молодой четой: «Когда я вошёл в переднюю, то увидел молодого человека, очень статного, высокого, широкоплечего, с тонкой талией, в студенческом сюртуке. Это был А. А. Блок с Любовью Дмитриевной… Вместе они составляли прекрасную пару и очень подходили друг к другу: оба весёлые, нарядные, изящные… Упругость и твёрдая сдержанность всех движений Блока несколько контрастировали с застенчиво-улыбающимся лицом и большими, прекрасными голубыми глазами. Это был петербуржец, реалист-скептик, где-то грустно вздохнувший, но на этот вздох натянувший свою улыбку, очень добрую и снисходительную…» Они притягивали к себе, как магнит. Страсти кипели нешуточные и в самой семье, и вокруг нее. Это мучило, но в то же время заставляло сознание и душу пребывать в состоянии высшей наэлектризованности. «Личная жизнь, сопровождаемая острыми переживаниями романического и мистического характера, овладела всем его существом, а переживания эти выявлялись в приливах творчества, сила которых поражает своей напряженностью. То была пора цветения его лирики и расцвета его красоты», – вспоминает М.А. Бекетова этот период в жизни племянника. Кстати, эта особенная красота лица, античные черты которого притягивали взоры, вкупе со стройной фигурой, высоким ростом, манерой двигаться производили впечатление не только на женщин, но и на мужчин. Тетка поэта приводит в своих мемуарах «характерный анекдот, случившийся на каком-то родственном собрании»: один из друзей дома Бекетовых, давно не бывавший у них в гостях, был поражен тем, как стал выглядеть молодой Блок, и не смог сдержать своих эмоций. «Это ваш сын?» - на всякий случай уточнил он у Александры Андреевны и, получив утвердительный ответ, искренне воскликнул: «Несчастные петербургские женщины!». М.А. Бекетова и сама не может скрыть восхищения: «Саша был в то время действительно очень хорош. Красота его черт в соединении с матовым цветом лица, блистающего свежестью, еще более оттенялась пышными золотыми кудрями. Светлые глаза, уже подернутые мечтательной грустью, по временам сияли чисто детским весельем. Держался он очень прямо и был несколько неподвижен, особенно в обществе старших. На многих портретах он кажется брюнетом, на самом же деле он был настоящий блондин с очень белой кожей и зеленоватыми глазами. Его брови и длинные ресницы были того же цвета, как волосы, которые с годами значительно потемнели и приняли пепельный оттенок. Прибавлю, что облик его был исполнен врожденного изящества и благородства и вполне соответствовал его духовному содержанию и характеру». Идеальный портрет поэта. Точнее, портрет идеального поэта. Жизнь – безжалостный художник, нанесший свои штрихи на этот замечательный портрет. Но образ если и утратил юношескую нежность, то со временем обрел иные, еще более притягательные черты. Казалось, та тайна, которую провидел только Поэт, проступала во всем его облике и отличала его в круге других талантливых символистов. «Среди этих лиц, сосредоточенных в одной черте устремленности и страстного порыва, лицо Александра Блока выделяется своим ясным и холодным спокойствием, как мраморная греческая маска. Академически нарисованное, безукоризненное в пропорциях, с тонко очерченным лбом, с безукоризненными дугами бровей, с короткими вьющимися волосами, с влажным изгибом уст, оно напоминает строгую голову Праксителева Гермеса, в которую вправлены бледные глаза из прозрачного тусклого камня. Мраморным холодом веет от этого лица», — описывал Блока Максимилиан Волошин. Зинаида Гиппиус увидела в этих чертах не холодность, а правдивость и серьёзность, более того, беззащитность: «Из Блока смотрел ребёнок задумчивый, упрямый, испуганный, очутившийся один в незнакомом месте». И это довольно точное замечание. Ведь талант такого уровня по большому счету всегда одинок. Тема двоемирия у Блока развивается в контексте поиска своего места меж двух антагонистических миров – реального, грубого, низкого и ирреального, прекрасного, возвышенного. Поэт принадлежит обоим мирам и не принадлежит ни одному. В этом особый трагизм, ибо пространство междумирия, в котором он пребывает, - место, где не на кого опереться. Пространство избранных одиночек. Блок нашел в этом междумирии похожего на него человека. Художника Михаила Врубеля. «Оба они были особенные. Оба они имели свой самобытный, присущий только им стиль и способ выражения. Часто бывает, что особо схожие по внутреннему содержанию люди между собой не встречаются. Так, Врубель не встречался с Блоком – просто они совершали земной путь каждый по своей тропе. Но с этой тропы каждый из них видел чудесные дали, и в этих далях было так много подобного. <…> Академические круги не только ненавидели Врубеля, но и чуждались Блока, настолько их самобытное творчество было чуждо академической рутине», - вспоминает Н. Рерих в книге «Художники жизни». Но сходство не только в этом. Была одна очень сложная и глубокая тема, которая интересовала обоих, - Демон. Врубелевская демониана наиболее полно реализована в знаменитом триптихе» «Демон сидящий», «Летящий Демон» и «Демон поверженный», но сколько было набросков, переделок, поисков, отнявших у художника жизненные силы. У Блока те же поиски способов выразить несказа′нное в стихотворной форме, те же попытки понять, разгадать образ, символизирующий тотальное одиночество. «Демон – Дух не столько злобный, сколько страдающий и скорбный, но при всём том Дух властный и величавый», - так считал Врубель. Мысль эта созвучна блоковскому пониманию трагизма творческого пути, более того, в одном из писем поэт признавался матери: «Врубель мне близок жизненно» и даже находил, что они похожи внешне. Отрешенность на лице – это еще и символ постоянной внутренней работы мысли. Евгений Замятин вспоминал, как, встретив Блока, увидел сначала внешнее - бесконечно усталого человека, с лицом, «потемневшим от какого-то сурового ветра, запертым на замок», но уже через минуту – «сквозь металл, из-под забрала - улыбка, совсем детская, голубая». И в этом весь Блок. Замятин приводит характерное описание того, как воспринимали Блока собратья по перу: «Я помню отчетливо: Блок на каком-то возвышении, на кафедре – хотя знаю, никакой кафедры там не могло быть – но Блок все же был на возвышении, отдельно от всех. И помню: сразу же – стена между ним и всеми остальными, и за стеною – слышная ему одному и никому больше – варварская музыка пожаров, дымов, стихий». Порой одно его присутствие, даже молчаливое, производило на окружающих неизгладимое впечатление. Хотелось приобщиться к этому погруженному, наполненному глубинным смыслом молчанию и не прерывать его ни звуком, ни жестом. Корней Чуковский оправдывал внешнюю закрытость Блока его нетерпимостью к пошлости, вранью, глупости и спеси человеческой, стадности черни, губящей все возвышенное. Эта чернь, по мнению Блока, не способна понимать прекрасное, именно она когда-то погубила Пушкина, и потому с ней никакого компромисса быть не может. Еще в юношеской анкете, отвечая на вопросы, Блок пишет: «Что я больше всего ненавижу - цинизм. Мой девиз – “Пусть чернь слепая суетится,/ Не нам бессильной подражать”». Интересно, что в этой цитате из стихотворения Пушкина подменено прилагательное, ибо в оригинале так: «Не нам безумной подражать». Но как важна эта оговорка в контексте творчества: для Пушкина чернь безумна, а безумцы опасны, для Блока же чернь бессильна. И в качестве доказательства – маска неприступности на лице, холодность и строгость. Но для тех, кто способен видеть и понимать прекрасное, поэт представал в ином свете. «Мне часто приходилось читать, что лицо у Блока было неподвижное. Многим оно казалось окаменелым, похожим на маску, но я, вглядываясь в него изо дня в день, не мог не заметить, что, напротив, оно всегда было в сильном, еле уловимом движении, - пишет Чуковский. – Что-то вечно зыбилось и дрожало возле рта, под глазами, как бы втягивало в себя впечатления. Его спокойствие было кажущимся. Тому, кто долго и любовно всматривался в его лицо, становилось ясно, что это лицо человека чрезмерно впечатлительного, переживающего каждое впечатление как боль или радость». В нескольких текстах Блок, который всё о себе знает, набрасывает поэтический автопортрет: «Мой голос глух, мой волос сед./ Черты до ужаса недвижны» (1902), «Лик мой строг» (1907), «Я холоден, замкнут и сух» (1916). Но в стихотворении «О, я хочу безумно жить» (1914) он открывает другое своё лицо, истинное: О, я хочу безумно жить: Всё сущее – увековечить, Безличное – вочеловечить, Несбывшееся – воплотить! Пусть душит жизни сон тяжелый, Пусть задыхаюсь в этом сне, – Быть может, юноша весёлый В грядущем скажет обо мне: Простим угрюмство – разве это Сокрытый двигатель его? Он весь – дитя добра и света, Он весь – свободы торжество! Вот он – тот любящий и любимый мальчик, в котором души не чаяла семья. Он никуда не делся. Он только был занят очень сложной и строгой работой демиурга: создавал космически прекрасный поэтический мир. Его портрет – в его лирике. «Дитя добра и света» никуда не исчезло, просто, чтобы его видеть, надо очень сильно любить. Т. Скок

#интересныеавторы #Библиобусвиртуальныйчитальцылюбимые#миркнигисловапоэзии Со страницы группы - "БИБЛИОБУС ВИРТУАЛЬНЫЙ. ЧИТАЛЬЦЫ ЛЮБИМЫЕ": 2 августа родился Георгий Скребицкий. Георгий Алексеевич Скребицкий (20 июля (2 августа) 1903 – 18 августа 1964) – известный писатель-натуралист. Георгий Скребицкий родился в России, в семье врача. Его детские годы прошли в провинциальном городке Чернь Тульской губернии, и детские впечатления от неяркой природы этих мест навсегда остались в памяти будущего писателя. В 1921 году Скребицкий заканчивает Чернскую школу 2-й ступени и едет учиться в Москву, где в 1925 году заканчивает литературное отделение в Институте слова. Затем поступает на факультет охотоведения и звероводства в Высший зоотехнический институт, чтобы досконально изучить с детства близкий ему мир природы и животных, по окончании которого (1930) работает во Всесоюзном институте пушного звероводства, в лаборатории зоопсихологии Института психологии при МГУ. Кандидат биологических наук (1937). Однако не научная карьера натуралиста-исследователя, а литературное творчество становится с конца 1930-х годов главным делом в жизни Георгия Скребицкого. В 1939 г. по написанному им сценарию выходит научно-популярный фильм «Остров белых птиц», материалом для которого послужила научная экспедиция на птичьи гнездовья Белого моря. Тогда же состоялся и собственно писательский дебют: публикуется рассказ «Ушан». «Это, – сказал Георгий Алексеевич впоследствии, – как бы щёлочка, через которую я заглянул в страну прошлого, страну моего детства» («Листопадник. Вместо предисловия»). Уже первые сборники Скребицкого «Простофиля и хитрецы» (1944), «Рассказы охотника» (1948) поставили его в ряд лучших детских писателей-натуралистов. Единомышленником и литературным соавтором Георгия Скребицкого с конца 1940-х годов стала известная писательница-анималист Вера Чаплина. В своем совместном творчестве они обратились и к самым маленьким читателям – писали для них совсем короткие познавательные рассказы о природе в журнал «Мурзилка» и в книгу для первоклассников «Родная речь». Но эти простые и легкие для восприятия тексты оказались технически очень сложной работой для настоящих писателей и знатоков природы, какими в полной мере были Скребицкий и Чаплина. Им было важно, добиваясь простоты, не сбиться в примитивность. Требовалась особая точность слова, выверялся ритм каждой фразы, чтобы дать малышам образное и в то же время верное представление о том, «Как белочка зимует» или чем живёт майский жук. В соавторстве Скребицкий и Чаплина создают сценарии к мультфильмам «Лесные путешественники»(1951) и «В лесной чаще»(1954). После совместной поездки в Западную Белоруссию они публикуют книгу очерков «В Беловежской пуще»(1949). В 1950-х годах Скребицкий продолжает работать над своими новыми сборниками рассказов: «В лесу и на речке» (1952), «Наши заповедники» (1957). Итогом творчества писателя стали две автобиографические повести «От первых проталин до первой грозы» (1964) и «У птенцов подрастают крылья» (1966); текст последней повести остался незавершенным – после смерти Георгия Скребицкого к печати его готовила Вера Чаплина. Произведения. «Простофиля и хитрецы» (1944) «На заповедных островах» (Детгиз, М., 1945) «Рассказы охотника» (1948) «Охотничьи тропы» (Воениздат, М., 1949) «В лесу и на речке» (1952) «Под зоркой охраной» (Детгиз, М., 1953) «Наши заповедники» (1957) «Листопадник» (Детгиз, 1960) «От первых проталин до первой грозы» (1964) «У птенцов подрастают крылья» (1966) «Четыре художника» (Центрально-Черноземное книжное издательство. Воронеж, 1975) «В Беловежской пуще»

#интересныеавторы #юрийвсеволодович #миркнигисловапоэзии Со страницы Юрия Всеволодовича: 31 июля о паломничестве “в места не столь отдаленные”. А.С. Эфрон. Письма и дневник. Июль 1965 г. [“Нынче 10 лет, как я приехала оттуда [из ссылки в Сибири], и решила отметить эту памятную дату поездкой — своего рода паломничеством «в места не столь отдаленные»”, — писала А.С. к В.Ф. Булгакову в августе 1965 г. Маршрут поездки был таков: Красноярск — Диксон — Красноярск (через Енисейск, Туруханск, Игарку, Норильск)…] Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич. 15 июля 1965. Дорогие Лиленька и Зинуша, едем, едем! Погода хорошая, в поезде не жарко; проехали Ярославль, Ростов Великий, Александров моего детства... Стоят еще на земле русской древние Кремли и сияют на солнце луковки-маковки! Как красиво — и как жаль, что всё мимо-мимо... Едем сплошь лугами и полями, и скирды и копны стоят тоже, как церкви... В.Н. Орлову и Е.В. Юнгер. 16 июля. Милые Владимир Николаевич и Елена Владимировна, шлем привет вам с весьма знакомой мне трассы. Что до картинки на обороте [«Дорога на Воркуту»], то трасса хоть и соседняя, но тоже не чужая, ибо эту дорогу я строила вот этими своими руками! В любую погоду... Сейчас она жаркая, но в поезде прохладно, хорошая вентиляция. Соавтор [А. Саакянц] спит, ест, глазеет в окна, я — тоже, плюс вяжу на спицах, чтобы «вот эти» руки не оставались праздными… Е.Я.Эфрон и З.М.Ширкевич. 18 июля. Дорогие Лиленька и Зинуша, пишу вам в конце первого нашего красноярского дня, коротко, т.к. несколько одурела от обилия впечатлений и от количества «покоренных» нашим поездом километров — более четырех тысяч! Мало сказать, что «интересно» было глядеть в окна и трудно описать странное, радостное и щемящее чувство, охватывающее тебя, когда, под быстрый и ровный перестук колес, расстилается перед тобой и проносится неимоверная Россия; чем дальше — тем неимовернее, неогляднее и несказаннее она; сперва шло знакомое, как бы подмосковное, чередование рощиц, поселков, полей, лугов, узеньких, тихих речек под громкими мостами, потом всё это как бы расширялось, растягивалось, становилось всё пространнее и протяженнее — и всё длиннее перегоны от села до села — и всё реже «черты современности»; иногда даже до слез ударяло в глаза прошлое и вечное в виде древнего городка, усыпанного церковными главами, огороженного от всепожирающего времени и всеразрушающих людей зубчатой кремлевской стеной со сторожевыми башенками по углам... А то вдруг — на какой-то неуловимо-значительной точке пейзажа — стройная церковка или приземистый монастырек, и понимаешь, как обессмыслена Россия именно без ЭТОЙ красоты... <…> Утром прибыли в Красноярск. <…> Внизу гостиницы — приветливого вида ресторан, из к-го приглушенно доносятся звуки очень вегетарианской по сравнению с московской — танцевальной музыки; но тем не менее местные прожигатели жизни — с татуировками и без — слетаются на огонек (ресторан, как и гостиница, зовется «Огни Енисея»); сомнительные «дамы» бродят по панели; всё, как «у больших». Ох уж эти дамы! Славные коренастые толстож...е земледельческие фигуры, толстенные ножищи на утлых каблучках, соломенные патлы и плащи «болонья»... Увы, всё «веселье» кончается в 11 ч. вечера (по местному времени — по московскому это всего 7 часов!) — каким пуританством отдает наш скромный «разврат»... 21 июля. …Впечатлений столько, что голова пухнет, хочется уже сесть на пароход и плыть по несказанному Енисею туда, туда, на Север, где часть души осталась… <Из «Записок о поездке по Енисею»> 24 июля. Казачинские пороги. …У прохода через пороги — очередь судов, все грузовые и все ждут встречного. Разворачиваемся, становимся в очередь и мы, и когда прекращается лязганье якорной цепи и ход машины — тишина, неподвижность и сразу легкая духота и сильный запах хвои и воды. Всё — вне: времени (часа), времени (века), движения; как бы в подвешенном состоянии; только вода несется ниоткуда и в никуда. Ждем, и трудно угадать, долго ли. Странно и страшновато от сознания, что справа и слева — речные рифы и на дне — кладбище вспоротых ими старых кораблей. <…> Знаки на белой мачте у домика бакенщика меняются местами — путь свободен; опять повисают в воздухе кажущиеся очень значительными слова команды — корабельная каббалистика, хриплый и такой ДОМАШНИЙ голос капитана; КОГДА это? Сейчас, сегодня, или 300 лет тому назад, или всё это уже з а в т р а? Удивительное и чисто российское чувство вневременности, и дело тут не в «чертах нового» или — старого. На этом все наши сказки заквашены — ковры-самолеты, скатерти-самобранки, жар-птицы. Едем всё дальше на Север, и всё севереет природа, постепенно, как перламутр, переливается из одной краски, из одного оттенка — в другой, всё время оставаясь одним и тем же веществом, неуловимо меняющим вид и качество. <...> 25 июля …Не верилось, что идем на Север, такая теплынь. Но небо постепенно становилось выше и прозрачнее, чем привычное нам над средней полосой, а воздух всё сильнее и невыразимее насыщался запахом хвои — церковным, торжественным. Самое сильное впечатление дня — остановка в Ворогове, стариннейшем сибирском селе, основанном в начале 17 века; уже почти белая ночь, хоть солнце и закатилось, но светло несравненным северным ночным светом. На очень высоком плоскогорье с песчаным, галечным спуском к Енисею необычайное село, по реке вытянувшееся рядком двухэтажных бревенчатых (бревна — огромные, шоколадного цвета) изб; окна только в верхнем этаже, нижний — глухой; там хозяйственные помещения, хлевушки темные; пространство между избами перекрыто изгрызанными временем плахами — получаются громадные сени или крытые дворы. <…> Все кажется таким ДРЕВНИМ, что теряешься среди минувших столетий, плутаешь меж ними, как меж этими улицами. Собаки еще не лайки, но уже с лаинкой; ласковые, не брешут на прохожих. Люди (о них надо бы прежде собак!) по внешнему виду (и в этом перламутровом освещении) тоже неведомо какого столетия; через разлатую улицу с беспорядочно наставленными коричневыми предковскими домами-домовинами, с неровными мостками и какими-то, похожими на днища лодок, настилами, со слюдяными лужами, точно ледяными, — наискосок бредет с посошком черная скитская старушечья фигурка... 27 июля. Игарка. …Суда — великолепные современные лесовозы, наши, экспортлесовские. <…> Никогда в жизни не видывала таких нарядных и красивых грузовозов; а повидать их пришлось немало, и морских, и океанских (и речных — хотя бы на том же Енисее в свое время). <…> Сама Игарка расположена по левому берегу бухты. <…> Но от внешнего вида городка, чье имя волновало еще в детстве, мы, праздношатающиеся, ожидали большего. А увидели — я, по крайней мере, обшарпанные «городского типа» дома на двух центральных улицах (буквой Т) и множество хибар и домишек деревянных; не в том дело, что «городские» или деревянные, а в том общем впечатлении беспорядка, неухоженности, равнодушия обитателей к жилью. Словно живут там сплошь человеческие «перекати-поле». Много пьяных. В магазинах, как водится на Севере, «всё есть». «Всё есть» и у людей, живущих в Игарке, кроме, очевидно, чувства, что это — ИХ город. Впрочем, говорю о небольшой его части, той, что успела увидеть вблизи от пристани; есть и продолжение его, т.к. ходят автобусы туда, вглубь. Пристань красива, и трогает заполярный «газон» и клумбы с анютками и астрами; кто-то любит в Игарке цветы, заботится о них, выращивает; это трогает, конечно; но одними пристанскими анютками не перекроешь российского ленивого беспорядка и равнодушия к временному, не своему, «договорному», «на срок», городку. Жаль. А впечатление от самого порта опять-таки фантастическое. Если бы люди умели блюсти свое земное жилье, как моряки — свои корабли! Корабль — чувство долга, и отсюда его красота. Е.Я.Эфрон и З.М.Ширкевич. 28 июля. Дорогие мои Лиленька и Зинуша, подъезжаем к северному порту Дудинке, оттуда по севернейшей дороге (железной) страны — в Норильск — три часа езды по тундре; вчера вечером увидела вдоль северного берега Енисея большие пласты снега и оставшегося от ледохода льда — и глазам своим не поверила, настолько привыкла за 10 лет к «нормальному» климату. Уже двое суток, как распрощались с ночью, едем «под лучами незакатного солнца», равно как и под внезапно налетающими и проходящими дождями. Освещение поразительное, такого неба нет нигде в мире... Сейчас берега Енисея тундристые — чувствуется край света; все очертания четкие, и воздух ясен. Все краски, необходимые природе и людям, сосредоточены в небе… 30 июля. Дорогие Лиленька и Зинуша, приветствуем вас с острова Диксон, последнего пункта нашего путешествия. Вокруг плещется Карское море; над нами — незакатное полярное солнце. Поселок на дикой скале — вполне современный, но: всё абсолютно ВНЕ ВРЕМЕНИ — и сплошь в пространстве. От последних дней поездки именно по Заполярью впечатление ДРУГОЙ ПЛАНЕТЫ... <Из «Записок о поездке по Енисею»> 31 июля — Усть-порт; самая неприветливая из стоянок; грязное, во все стороны разбросанное беспорядочно, как после землетрясения, сельцо. Тоже на высоком бугре, но высоты — никакой. Рыбзавод — говорят, единственный в стране, сохраняющий рыбу в вечной мерзлоте. <…> Мы покружились по поселку, к-ый, казалось, торопился нас вытолкнуть вон всеми локтями и коленями своих косых домов и из-под низу пинал корявыми мостками. Люди попадались навстречу всё какие-то свирепые; пьяные глыбы — мужики в резиновых сапогах по самую задницу; шаги твердокаменные и неверные; женщины — заезженные клячи — или дородные хамки в обтягивающих телеса ярких, но задрипанных платьях; что ни шаг — то помойка, свалка; черная жидкая земля буквально усеяна битыми «пол-литрами» и гробами бывших закусок: консервными банками; на пороге перекошенной, как рожа, избенки, в темном зеве двери — три детских фигурки: девочка в платке, кофте, из-под кофты — юбчонка, из-под нее — рубашонка, из-под рубашонки — шароварцы, из них тоненькие ножки-пестики в ступах-сапогах; двое мальчишек в доисторических картузах, оттягивающих уши; бледные немытые личики, разинутые рты. За избенкой — овраг; в овраге — снег; по ту сторону оврага — тундра; на соседнем бугре — выветренное, истаявшее кладбище. «Памятники» клонятся все в одну сторону, сопротивляясь ветру, одолеваемые им. Страшно, должно быть, жить в Усть-порту: самодур-«хозяин», выколачивающий план, царек, божок, тиран; холод, темень, ветер; бабы работают изо дня в день, мужики пьют; одна рыба тихо живет себе в таинственной «вечной мерзлоте»; рыба плохонькая — сорожка да сельдюшка в основном; осетры да стерлядка испаряются, не доходя до «потребителя»... Бродили по захламленному берегу, по черной гальке, под сивыми тучами, похожими на грызущихся собак; из этих собак вскоре грянул страшенный косой дождь, избивший и промочивший нас, несмотря на плащи; в обувь нам налилось, как в плошки; потом на пароходе долго отмывались, оттирались, переодевались, сохли. В.Н. Орлову. 31 июля. Милый Владимир Николаевич, вот мы и побывали на Диксоне; жаль было уезжать, до того хорошо. Будь я помоложе, обязательно окунулась бы в тихое в тот день Карское море, но предпенсионный возраст приучает к солидности. В Норильске уже побывали; странный город, марсианский какой-то. <…> В общем, мы за это путешествие побывали и в прошлом, и в будущем, и в Вечном. Скоро Туруханск, столь памятный мне. Сердце пронзила встреча со старым ледоколом Красиным, тем самым, спасавшим челюскинцев... Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич. 31 июля. …Сейчас плывем в обратный путь, завтра — Туруханск, где опущу вам открытку, заготовленную еще тогда, когда ехали в ту сторону. В этот конверт кладу листочки карликовой березы и ивы и ЦВЕТЫ С ДИКСОНА!..” О возвращении в Туруханск — пост от 2 августа 2024 года. ФОТО: — А.А. Саакянц и А.С. Эфрон. Диксон. 30.07.65. — Зарисовки А.С. Эфрон. — Ворогово. — Казачинские пороги. Фото Саакянц. 24.07.65. — М.А. Кузнецов-Волжский. Дорога на Воркуту.

#интересныеавторы #владимирфадеев #миркнигисловапоэзии Со страницы Владимира Фадеева: «НЕПРОЛЕТАРСКИЙ» ПОЭТ 2 АВГУСТА 1902 года родился Марк ТАРЛОВСКИЙ, русский поэт. В юности, окончив одесскую гимназию, был дружен с Г. Шенгели, Ю. Олешей, В. Катаевым, Э. Багрицким (о котором после его смерти написал стихотворные мемуары «Весёлый странник»), гостил в Доме поэта у Волошина. В 1924-м окончил историко-филологический факультет МГУ (дипломная работа «Образ автора в „Слове о полку Игореве“»). Обвинения в «непролетарскости» вместе с известностью заслужил после первой же книги стихов «Иронический сад». Во второй книге - «Бумеранг» - в угоду цензуре тексты многих стихотворений были «исправлены, добавился раздел «актуальных» стихотворений о победах социализма, что всё равно не спасло поэта от нападок РАППовцев, в том числе от обвинений в шовинизме и близости к поэтике Н. Гумилёва, поэтому третья книга с ура-патриотическими стихами «Рождение родины» - стала последней: как оригинальный поэт он, «в силу стилистических расхождений с властью» (так позже на суде выразился о себе Синявский), прекратил печататься, занявшись исключительно детской литературой и переводами - акына Джамбула (в том числе знаменитого «Ленинградцы — дети мои!..»), европейских поэтов (П.-Ж. Беранже, В. Гюго, Г. Гейне, И. Красицкий, М. Конопницкая, К. Гавличек-Боровский), классиков поэзии Востока (Навои, Махтумкули), эпос («Манас», «Гэсэр», «Кобланды-Батыр» и др.). Умер Марк Ариевич (Аркадьевич) 15 июля 1952 в Москве от гипертонического криза, упав на улице недалеко от своего дома. В КОЛОМЯГАХ (Место дуэли Пушкина). Для чего ты дрался, барин? Для чего стрелял, курчавый? Посмотри, как снег распарен Под твоею кровью ржавой… Он томится белой пробкой В жаркой дырке пистолета И дымится талой тропкой Из-под черного жилета. И скользят мои полозья, И, серьезный и тверёзый, Барин ждет, склонясь к березе, Санок ждет под той березой… Барин, ляг на мех соболий — Даром врут, что африкан ты, — В русском поле, в русской боли Русские же секунданты… Господи, да что же это! Нешто, раненому в пузо, Уходить тебе со света Через подлого француза?.. Мы возьмем тебя под мышки, Мы уложим, мы покроем, Мы споем, как пел ты в книжке: «Мчатся бесы рой за роем…» Бей, копыта, по настилу, Мчись, обида, через Мойку — И накидывайся с тылу На беспомощную тройку! А пока — за чаркой бойкой, Подперев дворец хрустальный, В тесной будке с судомойкой Забавляется квартальный, И не чуют — эх, мещане! — Что драчун на Коломяге Пишет кровью завещанье По сугробистой бумаге! МОСКВА Столица-идолопоклонница, Кликуша и ворожея, — Моя мечта, моя бессонница И первая любовь моя! Почти с другого полушария Мне подмигнули, егоза, Твои ворованные, карие Замоскворецкие глаза — И о тебе, о деревенщине, На девятнадцатом году Я размечтался, как о женщине, Считая деньги на ходу; А на двадцатом, нерастраченный, Влюбленный по уши жених, Я обручился с азиатчиной Проездов кольчатых твоих, Где дремлет, ничего не делая, Трамваями обойдена, Великолепная, замшелая, Китайгородская стена, И с каждым годом все блаженнее, Все сказочнее с каждым днем Девическое средостение Между Лубянкой и Кремлём… Я знал: пройдет очарование, И свадебный прогоркнет мёд — Любовь, готовая заранее, Меня по-новому займёт, И я забуду злое марево, Столицы сонной житиё Для ярких губ, для взора карего Живой наместницы её. СТИЛЬ «a la brasse» Не опасна мне жадная заводь, Не обидна свобода светил: Липкий гад научил меня плавать, Плавный коршун летать научил! Нет, недаром лягушечью силу И расчётливость хилой змеи Унесли в торфяную могилу Заповедные предки мои… У запруды, в канун полнолунья Я шагнул и квакунью спугнул И к бугру, где нырнула плавунья, Удивлённую шею пригнул. Я учился: я видел: рябая Округлилась вода чертежом, И, как циркуль, к луне выгребая, Мудрый гад мой поплыл нагишом. Ах! Заманчиво влажное ложе, И конечности дрожью полны, Будто я земноводное тоже, Тоже блудный потомок волны. Над перилами женской купальни Я размашистой думой нырял В ту пучину, где пращур мой дальний Облегчённые жабры ронял; Я развёл твои руки, подруга, Окунул и скомандовал «раз!» Ты на «два!» подтянулась упруго, А на «три!» поплыла «a la brasse». Дорогая! Поздравим природу: Стала мифом родная среда, Ты лягушкой покинула воду И Венерой вернулась туда! ЖЕЛАНИЕ Хорошо уйти от дня, Дня угрюмости и скуки, Чтоб похитили меня Ваши маленькие руки; Чтоб желанною тюрьмой Были мягкие объятья, И подолгу бы домой Не являлся ночевать я; Чтоб за золотом волос, Как за частою решеткой, Время тихое плелось Мне неведомой походкой; Чтоб любимые глаза Повседневно заменяли Голубые небеса И отрезанные дали; Чтоб меня лишь иногда Ваши маленькие руки Без допросов и суда Отпускали на поруки!..

Доброе утро, мои хорошие!!!

Ада Войцик в радиопостановке "Беккеровский рояль" Когда в 1927 году будущая народная артистка РСФСР Елена Александровна Кузьмина поступала в Театральную школу Козинцева и Трауберга, на экзаменах ее спросили, на кого из актрис она хотела бы быть похожей. Девушке даже предложили набор из имен: Мэри Пикфорд, Аста Нильсен, Анна Стэн, Малиновская… Кузьмина уловила в вопросе иронию и, стараясь не обращать на это внимания, тихонько схватила себя за палец (была такая примета), вымолвив: "Ни на кого!". А про себя вспомнила "Сорок первый" и Марютку… Этот персонаж из фильма режиссера Якова Протазанова стал первой заметной ролью для студентки ВГИК Ады Войцик. Замечательный старт в отечественном кинематографе, обративший внимание многих режиссеров на начинающую актрису. В образе Марютки (лучшего стрелка отряда) Войцик поразительно точно, человечески правдивыми чувствами передала тему революции и гражданской войны. Прежде, чем началась Великая Отечественная война, Ада успела сыграть главные роли в картинах "Дом на Трубной", "Кукла с миллионами", "Веселая канарейка", "Мечта", "Убийцы выходят на дорогу". В послевоенные годы работала актрисой Театра-студии киноактёра и появлялась на экранах в эпизодах. В них актриса раскрывала часть чьей-то сложной жизни, которая вспышкой возникала перед зрителями, но надолго оставалась в их памяти. Именно такую редкую миниатюру предлагаем вам послушать сегодня. В инсценированном рассказе драматурга Сергея Антонова Войцик играет учительницу музыки. Компанию артистке составили Владимир Корецкий, Валентина Теличкина, Алексей Локтев, Алексей Грибов. Запись 1974 года. #советскоерадио #гостелерадиофонд #радиоспектакль Слушайте полностью по этой ссылке: https://vkvideo.ru/video-60958526_456289155