.....
«Я ВЗЯЛА ИЗ ДЕТДОМА 10-ЛЕТНЕГО ХУЛИГАНА, ОТ КОТОРОГО ВСЕ ОТКАЗАЛИСЬ.... РОДНОЙ СЫН НАЗВАЛ МЕНЯ СУМАСШЕДШЕЙ И ВЫЧЕРКНУЛ ИЗ ЖИЗНИ, А МУЖ ПОДАЛ НА РАЗВОД. ЧЕРЕЗ 15 ЛЕТ, КОГДА МЕНЯ РАЗБИЛ ИНСУЛЬТ, РОДНОЙ СЫН ПРИШЕЛ В ПАЛАТУ С НОТАРИУСОМ ИЗ-ЗА КВАРТИРЫ. НО ТО, ЧТО СДЕЛАЛ ПРИЕМНЫЙ, ЗАСТАВИЛО ВСЮ БОЛЬНИЦУ РЫДАТЬ...»....
Принято считать, что кровные узы — это гарантия любви и заботы в старости. «Кровь не водица», говорят в народе. Но жизнь часто доказывает обратное: иногда чужой, изломанный чужими ошибками ребенок становится тебе ближе и роднее, чем тот, кого ты выносила под сердцем.
Меня зовут Анна. Мне пятьдесят девять лет.
Пятнадцать лет назад моя жизнь казалась идеальной: крепкий брак, достаток, 20-летний родной сын Максим, который учился в престижном вузе и жил в купленной нами квартире. У меня было много свободного времени, и я начала ездить волонтером в детский дом.
Там я увидела Рому. Ему было десять. Это был волчонок. Он матерился, дрался, воровал у других детей. От него отказались уже две приемные семьи — возвращали со словами «он бракованный, из него вырастет зэк». А я смотрела в его колючие, злые глаза и видела только одно: абсолютный, животный страх, что его снова предадут.
И я решила забрать его.
Предательство "идеальной" семьи.
Когда я привела грязного, ощетинившегося Рому домой, моя семья устроила бунт.
Муж кричал так, что дрожали стекла:
— Ты в своем уме?! У него гены алкоголиков и уголовников! Он нас обворует и зарежет во сне! Выбирай: или я, или этот детдомовский выродок!
Я выбрала Рому. Муж собрал вещи и ушел в тот же вечер.
На следующий день приехал мой родной сын Максим. Он брезгливо посмотрел на Рому, который забился в угол дивана.
— Мам, ты решила поиграть в мать Терезу от скуки? — брезгливо процедил мой успешный, холеный мальчик. — Из-за этого мусора от нас ушел отец. Значит так. Пока этот детдомовский здесь, ноги моей в твоем доме не будет. Мне такая позоруха не нужна.
И он сдержал слово. Максим перестал звонить, не пригласил меня на свою свадьбу, не показал мне внука. Я осталась одна с травмированным подростком.
Ад и исцеление.
Первые три года с Ромой были настоящим адом на земле. Мой родной сын и бывший муж оказались в чем-то правы: Рома воровал у меня деньги, резал мебель, убегал из дома, приводил сомнительные компании.
Соседи крутили пальцем у виска: «Сдай ты его обратно, дура! Жизнь себе сломала!».
Однажды полиция привела его домой после драки. Рома стоял в коридоре — с разбитым носом, злой, ожидающий, что сейчас я начну собирать его вещи в детдом. Как делали все до меня.
Я молча принесла таз с теплой водой, посадила его на табуретку и начала аккуратно смывать кровь с его лица.
— Почему ты меня не возвращаешь? — вдруг с надрывом, со слезами в голосе крикнул он. — Я же тварь! Я всё порчу! От меня даже родная мать в канаве отказалась! Сдай меня обратно!!
Я обняла его, прижала его жесткую, напряженную голову к своей груди и сказала:
— Потому что детей не возвращают, как бракованные игрушки в магазин. Ты мой сын, Рома. А от сыновей не отказываются. Я буду любить тебя, даже если весь мир будет против тебя.
В тот вечер он впервые обнял меня в ответ. И плакал так, что промочил мне всю кофту.
С этого дня началось его исцеление. Медленное, тяжелое, но он оттаял. Волчонок превратился в человека. Он закончил школу, отслужил в армии, устроился работать в автосервис, открыл свою небольшую мастерскую. Он звонил мне каждый вечер: «Мамуль, ты как? Что купить?».
Инсульт и проверка на человечность.
Полгода назад, когда мне было 59, у меня случился тяжелейший инсульт.
Парализовало правую сторону, пропала речь. Врачи говорили, что шансов на полное восстановление мало.
На третий день в мою палату зашел Максим. Мой родной, идеальный сын, которого я не видела 15 лет. Он пришел не один. С ним был нотариус.
Максим посмотрел на меня — лежачую, беспомощную, с трубками в венах — и в его глазах не было ни капли жалости. Только холодный расчет.
— Ну что, доигралась в благотворительность? — холодно сказал он. — Я пришел не скандалить. Я по делу. Ты сейчас не в состоянии принимать решения. Оформляем доверенность и дарственную на квартиру на меня. Иначе твой уголовник-приемыш обведет тебя вокруг пальца и выкинет на теплотрассу. Подписывай, пока рука работает.
Я не могла говорить. Из моих глаз текли горячие слезы бессилия и ужаса. Мой родной сын пришел не спасать меня. Он пришел делить мое наследство, пока я еще дышала.
В этот момент дверь палаты с грохотом распахнулась. Влетел Рома. В рабочей куртке, испачканный машинным маслом — он примчался прямо из сервиса.
Он мгновенно оценил обстановку: плачущая я, Максим с бумагами и нотариус.
Рома подошел к Максиму. Огромный, широкоплечий, он смотрел на моего родного сына сверху вниз.
— Пошел вон, — тихо, но так страшно сказал Рома, что нотариус попятился к двери.
— Это квартира моей матери! — взвизгнул Максим. — Ты никто! Ты детдомовский выродок! Я заберу своё!
Рома усмехнулся. В этой усмешке было столько презрения, что мне стало жаль Максима.
— Забирай, — спокойно сказал Рома. — Подавись своими бетонными стенами. Мне от мамы не нужны ее метры. Мне нужна моя мама.
Он вышвырнул их из палаты. А потом подошел ко мне, опустился на колени у кровати и поцеловал мою здоровую руку.
— Мамуль, не плачь. Слышишь? Мы всё исправим. Я нашел лучшего реабилитолога. Я договорился о платной клинике. Я продал машину и долю в мастерской, денег хватит на всё. Я вытащу тебя, мам. Только живи, пожалуйста.
Кровь — не показатель любви.
Рома сдержал слово. Он ночевал у моей кровати, он сам менял мне памперсы, не стесняясь и не брезгуя. Он носил меня на руках в душ. Он оплатил месяцы тяжелейшей реабилитации.
Сегодня я сижу в инвалидном кресле на веранде хорошего загородного дома. Рома снял его, чтобы мне было легче дышать воздухом, пока мы восстанавливаемся. Моя речь возвращается. Я уже могу делать несколько шагов с ходунками.
Мой родной сын Максим так и не позвонил. Он живет в моей пустой квартире, которую я переписала на него еще тогда, чтобы он успокоился и не мотал мне нервы. Пусть живет.
У него есть квартира. А у меня есть Сын. Настоящий. Тот, кого я когда-то выбрала сердцем, и кто в самую страшную минуту моей жизни выбрал меня, отдав всё, что у него было.
Материнство — это не факт биологического рождения. Это выбор. И иногда, спасая чужого ребенка, мы на самом деле спасаем самих себя.
А как вы считаете, кто прав в этой истории? Имеет ли право родной сын требовать квартиру, если он 15 лет не общался с матерью? Согласны ли вы, что приемные дети часто вырастают более благодарными, чем родные, потому что знают цену любви? Напишите ваше мнение в комментариях!
Спасибо за Ваши Классы и Комментарии, это очень ценно 🧡
веселые мелодии, подпевая и пританцовывая на месте.
Она была скорее счастлива, нежели расстроена и подавлена.
Муж был шокирован. Но все становилось еще хуже.
Жена взяла телефон и набрала номер.
Муж прислушивался, как жена с кем-то говорила по телефону:
– Привет, дорогой. Я уже собралась и выезжаю к тебе. Что касается этого дурака, я наконец-то довела его, и он ушел. И как я только могла выйти замуж за него? Жаль, что мы не встретились с тобой раньше. Увидимся, милый!
Она повесила трубку и вышла из комнаты.
Через некоторое время муж услышал, как открылась и закрылась входная дверь, – жена ушла… Расстроенный и со слезами на глазах, он вылез из-под кровати и принялся читать, что жена приписала в письме.
Сквозь слезы он прочел: «Я вижу твои ноги, торчащие из-под кровати. Я в магазин за хлебом».
Если история пришлась Вам по душе, нажмите Класс, мне будет очень приятно
Одна женщина несколько раз в год ездила к родственникам в гости.
Как и положено, приходила не с пустыми руками: приносила угощение, сидела за общим столом, пила чай, разговаривала, смеялась вместе со всеми.
Со стороны казалось, что это обычные семейные встречи.
Но была одна странность.
Перед каждым визитом она оставляла дома все деньги и ценные вещи. С собой брала только маленькую сумочку, в которой лежали ключи от квартиры и самые необходимые мелочи. И ни на минуту не выпускала её из рук.
Родственники посмеивались:
— Ну что ты так за сумочку держишься?
А потом, когда она уходила, ещё долго обсуждали её «чудачества».
Никто не знал настоящую причину.
Несколько лет назад их дочь уже вытаскивала у неё деньги из кошелька. Не всё — лишь несколько купюр, чтобы пропажа обнаружилась не сразу.
Женщина пыталась поговорить с девочкой наедине.
В ответ услышала только спокойную улыбку:
— А вы докажите...
Она понимала, что доказательств нет. Если рассказать родственникам — начнётся скандал. Скорее всего, никто ей не поверит. Решиться совсем прекратить общение тоже не хватало сил.
Так и продолжала ездить в гости. Только уже не отдыхала.
Весь вечер она следила за своей сумкой и ждала момента, когда можно будет спокойно уйти домой.
Прошли годы.
Та самая девочка выросла. Позже её осудили за преступления, связанные с кражами. Пострадали уже не только чужие люди, но и собственные родители.
Вспоминая всё это, женщина сказала простую фразу:
— Надо было сразу сказать правду. Даже если бы мне не поверили. Иногда открытый разговор намного легче, чем годы молчания и постоянной тревоги.
Наверное, каждому стоит помнить одну вещь.
Если рядом с вами есть люди, рядом с которыми приходится постоянно быть настороже, прятать свои вещи, подбирать слова и бояться лишнего движения — возможно, дело уже не в сумке.
Возможно, просто пришло время перестать ходить туда, где вам давно не спокойно.
А как считаете вы: лучше промолчать ради мира в семье или один раз сказать правду, даже если это приведёт к ссоре?
Если история тронула Вас, оставьте Класс или напишите своё мнение в комментариях. Спасибо за внимание 🧡
Приглашаю Вас в свою группу. Там публикую все новые рассказы о жизни. Заходите, читайте, подписывайтесь чтобы не пропускать новые рассказы. Буду рада каждому!
Однако позднее всё изменилось.
Семён много времени проводил у кроватки сына, помогал жене, и она поняла, что все опасения были напрасными. Прошло девять месяцев. Всё это время маленький Толик находился на грудном вскармливании, но потихонечку Рита давала сыну прикорм.
Изображения используются на правах коммерческой лицензии.
- Пора отучать его уже от груди. Это пацан, а не девчонка, чтобы до трёх лет сиcькoй питаться, - однажды раздражённо заявил Семён.
Хоть муж нарадоваться не мог сыну, а с женой он стал вести себя холоднее. Отчуждённость чувствовалась, пусть Рита и старалась не накручивать себя. Когда он в последний раз подарил ей букет, Рита уже и припомнить не могла. А тут муж вернулся домой раздражённым и сходу заявил:
- Ты старая уже, пойми это. Нашему сыну нужна молодая мать, а не бабушка! Я ухожу и забираю ребёнка. У меня давно есть другая женщина. Она станет прекрасной матерью для Толика, а ты свою миссию выполнила. Выносила его, родила, поэтому я тебе квартиру оставлю. Развод оформим грамотно. Я тебя не обижу.
Прижимая сына к себе, Рита смотрела на мужа и понять не могла – он шутит так? На дворе для такого не первое апреля. Разве можно говорить такие вещи? Сердце ведь слабое, может и не выдержать таких проверок.
- Сём, ты сегодня в хорошем настроении? Мне шутки твои совсем не нравятся. Это неприятно и обидно звучит, - прошептала Рита.
Она отнесла сына в манеж. Хоть и не понимал многого ребёнок, а всё равно не хотелось, чтобы он слышал от отца такие слова. Даже если и шутки это, а интонация у Семёна была злая какая-то.
- А я не пошутил. Разве я похож на шутника? Я действительно уже давно встречаюсь с другой женщиной. Она красивее тебя, умнее, а самое главное – моложе. Именно такая мать нужна нашему ребёнку. Ты уж прости за прямоту, но ты ведь не хочешь, чтобы пацана дразнили, называя его мать старой бабкой? А это случится!.. Лучше сейчас всё предусмотреть. Кроме того, ты не дашь нашему ребёнку достойное будущее, а я обеспечу его всем необходимым. Ты только истерики не устраивай, ладно? Мне и так тошно. Всё-таки пятнадцать лет вместе прожили. Жалко мне тебя, но жизнь штука суровая. Делать вид, что у нас всё хорошо, и я счастлив в браке с тобой, больше не могу.
- Я не отдам тебе ребёнка, - заявила Рита и пошатнулась, не веря собственным ушам. Как же так? Как её муж смел говорить такие жестокие вещи? Почему он вообще осмелился заявить такое? Забрать у неё сына? Нет… у него ничего не получится. Рита так долго ждала ребёнка, и она никогда не расстанется с малышом.
- Я не спрашиваю твоего разрешения. Если ты не согласишься по доброй воле, я вышвырну тебя из квартиры. Куда ты пойдёшь? К матери, у которой семеро по лавкам? С тобой ребёнок будет жить в нужде. Посмотри на свою сестрицу. Живут впроголодь, дети ничего не видят. Я в состоянии обеспечить ребёнка финансово, а ты – нет. Когда ты в последний раз выходила на работу?
Рита действительно давно не работала. Муж говорил, что она много нервничает с детьми в школе, и если хочет забеременеть, то должна абстрагироваться. Он настоял, что зарабатывает достаточно и способен обеспечить семью. Погрузившись в лечение, Рита уволилась из школы и всё свободное время посвящала семье.
- Ты не посмеешь забрать сына, - процедила Рита. – Если хочешь уйти к другой, уходи. Я не стану препятствовать твоему общению с ребёнком, но расти он будет со мной. Как ты смеешь даже мысль себе допускать, чтобы разлучить меня с ребёнком?
- Не нужно переводить всё в драму. Ты сделаешь хуже сыну, если закатишь истерику. Я предложил тебе самый безболезненный вариант развода, а ты решай уже сама – готова согласиться или в итоге останешься ни с чем.
Рита боялась мужа. Он работал в суде, у него было немало связей, и если он на самом деле решил отнять ребёнка, он может так поступить, не дрогнув. Как уговорить Семёна не обходится так жестоко с нею и ребёнком, женщина не знала. Она понимала, что слёзные мольбы Семёна не тронут. Никогда не трогали. Рита привыкла за годы брака ублажать мужа. Она никогда не шла против его воли, старалась оставаться примерной женой, но быстро надоела ему. Столько лет стараний, чтобы теперь он заявил, что отнимет ребёнка?
Эту ночь Рита не сомкнула глаза. Она всё боялась, что уснёт, а когда проснётся, мужа и сына уже не будет рядом.
Семён не спешил съезжать из квартиры, хоть ночевать домой стал возвращаться реже. Рита надеялась, что он оставит их и не станет воплощать свои угрозы в жизнь, но однажды в дверь квартиры постучались полицейские. Рита точно знала, что это муж их подкупил, чтобы отвлечь её внимание. Риту обвинили в систематических пьянкaх, плохом обращении с ребёнком, и повезли в участок. Сын остался с удобно вернувшимся ко времени отцом. Рита молила мужа остановиться и не совершать такую ошибку, но он не слушал, а полицейские не стали дожидаться. Женщину увезли в участок, где продержали трое суток.
Вернулась Рита уже в пустую квартиру. Вечером Семён приехал и предупредил, чтобы жена даже не дёргалась, не пыталась идти против него.
- Я показал тебе свою власть. Провернёшь что-то, и горько пожалеешь об этом, потому что я могу запрятать тебя в тюрьму и cгнoить там.
- Ты ужасный человек. Действительно думаешь, что сыну так будет лучше? С чужой тёткой? Она никогда не сможет дать ему материнской любви. – Слёз не оставалось, только пустота и холодное безразличие к жизни. Поддерживало Риту желание бороться. Она не могла опустить руки окончательно, потому что от её уверенности зависело будущее сына. Нельзя сдаваться. Можно было найти какую-то управу на мужа, но пока не было и единой мысли – где искать.
- Даже представить себе не сможешь, какая она заботливая мать. Она так полюбила Толика, что порой мне кажется, будто бы она его и родила. Так что ты прости, дорогая, но решение своё менять я не буду. Эти три дня нужны были мне, чтобы убедиться, что принял верное решение. Ты бабка, а не мать, а моя новая женщина… она идеальна во всём.
Семён ушёл, громко хлопнув дверью, а Рита скатилась по стене, чувствуя, как её колотит. Она должна была придумать что-то. Нельзя просто позволить им отнять единственную отраду, которая была у женщины. Её кровиночка, маленький сыночек. Наверное, он испугался, не увидев маму? Сердце сжималось от горечи. Как с ним на самом деле обходится любовница мужа? Если на глазах у Семёна она сюсюкалась с ребёнком, то оставшись наедине, могла вести себя иначе.
Рита позвонила сестре и рассказала о своей проблеме. Она знала, что муж той работает в правоохранительных органах. Возможно, он сможет помочь? Хотя бы советом? Подсказать, куда ей двигаться дальше, куда обратиться? Однако он развёл руками.
- Ты прости, но если у него такие связи, то вряд ли ты сможешь бороться.
- Но это ведь невозможно! Такая вседозволенность не должна существовать.
- Она существует, Рита. Говорят, клин клином вышибают. Если хочешь бороться со своим мужем, тебе важно найти человека, способного прижать его к стене.
Семён подал на развод. Рита рассчитывала, что сможет хотя бы судью убедить не разлучать её с ребёнком. Она не видела Толика уже две с половиной недели, с ума сходила от отчаяния. С каждым днём какая-то частичка души умирала.
Приехав в суд, Рита узнала, что заседание перенесли. Коллега её супруга, Татьяна, с пониманием посмотрела на женщину:
- Его уже судьба наказывает за то, что так обошёлся с тобой.
- Что вы имеете ввиду? – удивилась Рита.
- Так ты не знаешь? Заседание перенесли не просто так. Семён попал в аварию. Он сейчас в больнице в тяжёлом состоянии.
Рита ахнула. Она переживала, что ребёнок в этот момент мог находиться в машине, но Татьяна поспешила заверить, что Семён был один. Ребёнок сейчас, скорее всего, с его новой пассией, а где та живёт, никто не знал. Рита извелась. Она чуть с ума не сошла. Женщина помчалась в больницу, но к мужу её не пустили, так как он находился в реанимации. Даже узнать не у кого было, где сейчас Толик, и мысль, что её сыну плохо, съедала Риту.
Когда в дверь квартиры позвонили, женщина не хотела открывать. Мало ли кто пришёл? Она не собиралась принимать гостей. Однако что-то ёкнуло. Не спрашивая, кто там, не глядя даже в дверной глазок, Рита открыла и ахнула. Она схватила сына в объятия и заплакала вместе с ним. Молоденькая девушка смотрела на Риту с презрением.
- Забирайте своего ребёнка. И мужа своего забирайте. Врачи говорят, что он теперь будет прикован к инвaлиднoмy креслу, а я о такой жизни никогда не мечтала. Это не для меня. Живите дальше, как знаете.
Рита не слушала девушку, даже не смотрела на неё, не помнила даже, как та ушла. Она обнимала сынишку, покрывала его исхудавшие щёчки поцелуями и шептала, что больше они никогда не разлучатся.
- Ты моё сокровище, сынок! Мама больше никогда тебя не упустит. Обещаю тебе, - бормотала Рита.
Женщина радовалась, что сын вернулся к ней. Однако она боялась, что как только мужа выпишут из больницы, он решит продолжить начатое, разлучит её с ребёнком. Рите предложили работу в деревенской школе, далеко от города. Она задумалась, что могла бы согласиться. И жильё там предоставляли. Там жила её старая знакомая, с которой Рита когда-то вместе училась. Нарадоваться не могла, говорила, что воздух свежий, люди хорошие. Она убеждала Риту, что и сыну её лучше будет учиться там, ведь меньше хулиганов, больше возможностей учиться, а не бегать за школу с друзьями. Теперь Рита задумалась, что это был бы идеальный вариант для неё. Мама её старой подруги могла бы помогать с Толиком первое время. Решив, что именно так и поступит, Рита начала оформлять документы. Она лишь единожды навестила Семёна в больнице. Муж действительно никогда уже не сможет ходить из-за повреждений позвоночника.
- Ты же меня не оставишь теперь, Ритка? – жалобно спросил мужчина. – Мы пятнадцать лет вместе. Ну, попутал меня бес, теперь же не рушить всё, а? Давай начнём всё сначала? Клянусь, что больше никогда не предам тебя. Я же жалел, что так с тобой поступил, уже собирался вернуться вместе с сыном.
Слушая лживые слова мужа, который беспокоился лишь о том, чтобы было кому подать ему стакан воды, Рита смотрела на него и не понимала, как не разглядела фальшь раньше. Они прожили много лет вместе, и она любила Семёна всем сердцем, а теперь видела, каким чёрным было его сердце всё это время. Он только о себе и заботился. Только о себе одном переживал.
- Мы с сыном уезжаем. Тебе теперь ребёнка никто не оставит, потому что о себе толком позаботиться не сможешь. Квартира твоя остаётся. Делай с ней, что хочешь. Может, перепишешь её какому-то дому инвaлидoв, и за тобой будут ухаживать, а может, стимул появится, чтобы всё-таки встать на ноги, вопреки прогнозам врачей. Я не знаю, что ты решишь дальше, Сёма, но на этом наша история заканчивается. Я никогда не смогу простить тебе предательство. Ладно хотел уйти сам, но то, что отнял у меня сына, и мы столько времени жили в разлуке – не прощу никогда. И в няньку твою превращаться не собираюсь. Выздоравливай.
Семён кричал, что Рита зря пошла против него, и он обязательно сделает всё, чтобы отсудить у неё сына, да только теперь у него руки были связаны. После выписки, его определили в специальное учреждение, так как предстояла длительная реабилитация, а сам он пока даже в туалет не мог сходить нормально. Бумеранг настиг Семёна слишком быстро. Однако мужчина своей вины не признавал. Он проклинал судьбу, водителя, вылетевшего в тот момент на встречку. Семён винил всех, кроме себя любимого. Он считал, что Рита просто обязана была остаться с ним и ухаживать, помогать ему, ведь он столько лет прожил с нею. И хоть планировал уйти к другой, а ведь обстоятельства изменились. Теперь жена должна была прыгать перед ним, помогать ему во всём, исполнять все его прихоти. Он ведь исполнял её, когда была беременна. Семён не видел своей вины и не понимал, почему жена предала его и оставила, ведь теперь он готов был продолжать жить в браке с ней и вместе воспитывать сына.
Если история пришлась Вам по душе, нажмите Класс, мне будет очень приятно
Седенькая старушка с распушившимися волосами утерла пальцами глаза, сильно надавливая на них, махнула тонкой морщинистой ладошкой как-то не наотмашь, а нежно, как погладила.
– Да что вы... Разе я поэтому... Не надо мне ничего. Просто подумала, что помру, а сынок и не узнает. Жалко его, бедного. Горевать станет...
Соседки уже знали, что сын Клары Алексеевны работает на севере, на сейнере рыбу ловит. А там, как известно, рыба сезонная, рыболовецкие поселки переезжают, адрес сына меняется, вот и не знает мать, как сыну сообщить, что заболела.
А недавно пообещали ей врачи, что сына постараются найти. Обнадежили, да только обещание не выполнили. Пришла врач их палатная, Ольга Сергеевна, развела руками – не нашли, нет возможности. Крайний север, знаете ли...
А сама грустная...
Вот и плакала теперь старушка. Уж лучше б и не обещали.
Клара Алексеевна и не догадалась, что искали сына ее медики не столько из чувств милосердия, сколько из необходимости. Отделение это онкологическое. Больных отсюда частенько отдавали на поруки близким. Вот и ее бы домой ...
Стадия последняя.
И сына-то нашли. Нашли довольно быстро. И да, находится он на севере – в местах отдаленных. Сын Клары Алексеевны в колонии, сидит за убийство в драке. Сидит повторно, вторая судимость. Первая – нанесение тяжёлых телесных...
Клара Алексеевна – бабушка "божий одуванчик" совсем не походила на мать рецидивиста, и, казалось, о сыне не врала. С собой в больницу она привезла его письма, читала всей палате вслух. Письма были хорошие. О снегах, о рейсах, об океане. Она отправляла свои послания на почтовое отделение до востребования в Салехард. И знала – письма сын получает. Правда, не всегда.
Клара Алексеевна, посчитали медики, просто не знала о судимости сына.
Решили они не "убивать" старую милую пациентку сообщением, или, правильнее в ее случае сказать – не "добивать". Умолчали. Никому не сказали, не узнали об этом и больные.
– Не плачь, Кларочка, может и найдут. Ты надежды не теряй. Ты ж написала ему, молись, скоро и приедет..., – успокаивала добрая соседка.
Клара Алексеевна и не теряла эту самую надежду. И казалось, что она ее и держит. Уж давно предсказывали врачи скорые ухудшения, но она, как будто, наперекор болезни жила, ходила, кушала – ждала...
Телеграмм-канал автора
Но вот однажды зимним хмурым утром в ординаторской зазвонил телефон. Трубку передали Ольге Сергеевне, речь шла о ее больной.
– Что? Вы с ума сошли. Это онкологическая клиника... Нет, я не позволю! – потом вздохнула, – Приезжайте...
Звонили из полиции. Сын Клары бежал из мест лишения свободы. Звонил следователь – у него поставленная командованием задача – поговорить с матерью рецидивиста. Ольга Сергеевна распереживалась: нет, нельзя старой больной женщине сообщать о том, что сын – преступник. Никак нельзя!
– Да поймите Вы..., – нервничала она в разговоре со следователем, когда тот приехал в клинику, – Не знает она о сыне, в розовых очках она. А жить ей осталось от силы пару месяцев, и то при самом лучшем раскладе. Это Вы будете убийцей, если сообщите ей, – пускала в ход она уже угрозы...
Следователь Егоров – мужчина лет пятидесяти, всё понимал. Понимал он и то, что разговор этот с матерью – всего лишь галочка в деле. Сюда сын никак не доберется, если и уйдет, то там, в тех ямальских краях. Но скорее всего задержат скоро. И не таких находили.
– Думаете, не знает она? – с сомнением переспросил.
Егоров недавно и сам похоронил мать. Сердце ещё болело. Приехал на похороны, а сестра ему:
– Так ждала она тебя, Слав, так ждала. Чего ж пораньше-то не приехал?
И что ответить? Надеялся, что поправится...
– Точно не знает. Гарантирую..., – ответила врач, – Мы узнали, так пожалели, сообщать не стали, а вы тут..., – она была огорчена.
– Ясно. Не переживайте, не скажу я... Отпишусь. Придумаю чего-нибудь, – согласился, почесывая лоб Егоров, – Вот подпись бы только мне ее...
– Ну, какая подпись. Говорю же...
Он махнул рукой, резко встал.
– Ладно. Влетит мне, конечно.
И тут Ольге Сергеевне жаль стало сотрудника. У них там ведь тоже – ого-го начальство.
– Хотите, поговорите... Только представьтесь другом сына. Да..., – Ольга Сергеевна даже улыбнулась от пришедшей вдруг идеи, – Пусть письмо сыну продиктует. Вы напишете, а потом протокол беседы ей подсунете. Она плохо очень видит. Учтите, она считает, что сын работает на рыболовецком судне в океане.
– Нарушение....
– Устава, но не жизненных ценностей. Знаете, как рада она будет весточке от сына! Пошли?
Следователь тяжко вздохнул, быстро достал документы, и они направились в больничную палату.
– Клара Алексеевна, а к Вам гости...
Женщины привстали, повернули головы с любопытством – к Кларе никогда никто не приходил.
– Гости? – Клара Алексеевна заморгала подслеповатыми глазами, приподнялась с подушки.
Ольга Сергеевна помогла ей усесться. Следователь присел на придвинутый соседкой стул.
– Здравствуйте, Клара Алексеевна. Я к вам от Саши, от сына. Вместе работаем. Писем нет, но большой привет привез. Я с поезда. Уж извините, что без гостинцев, – только сейчас, глядя на тумбочки соседок, Егоров сообразил, что в больницу ходят с гостинцами, – Он никак не может приехать. Хотел, да не отпустили его.
– От Саши...от Саши, – говорила, как выдыхала старушка, чуть покраснев.
– Да. Дела, знаете ли. Самый сезон работы.
– Так ведь вроде у вас на сейнере нет отопления, как же в холод-то...
– Сделали. Всё сделали. Теперь нам холод не страшен, – на ходу сочинял Егоров, поглядывая на врача.
– Как там Сашенька мой?
– Сашка-то? Отлично. Вот недавно грамоту дали, как лучшему...ну, лучшему...
– Боцману, – помогла Клара...
– Да, лучшему, значит, работнику. Здоров, весел, так что – не волнуйтесь.
– Чай, стужа у вас? – а в глазах тепло материнское, готовое согреть целый рыболовецкий поселок.
И Егорова от взгляда этого понесло. Он никогда не был на севере, но что-то читал в юности. Был такой детский интерес к краям северным. И теперь вдруг всплыло в памяти все, что, казалось, давно позабыто.
Он рассказывал о бесконечности снегов, о стадах оленей, о косяках красной рыбы и лежбищах котиков, о жизни местных людей, о традициях и праздниках, о жилище, о юколе и строганине... Вся палата слушала его, затаив дыхание. И врач слушала.
Клара Алексеевна тихонько улыбалась, лёжа высоко на подушках. Егоров так увлекся своим рассказом, что забыл о том, что нужно предложить матери написать письмо сыну. Напомнила Ольга Сергеевна.
– Письмо? Ох... Как Вас зовут? ... Не задержу ли Вас, Слава? – как будто обрадовалась мать-старушка.
Она начала диктовать.
"... Ты не думай сынок, я ведь не в обиде. Я все понимаю. Главное, чтоб ты счастлив был ... А дуб наш нынче так покрыло снегом. Смотрю на него и думаю – как у Саши моего на севере – снега .... Мурку соседи забрали, присмотрят. Жалко ее, скучать будет .... Я б тебе носки передала, купила трое – теплые, вязаные. Так ведь дома. А я вот в больнице... Ты береги себя, Сашенька, и домой возвращайся. Я уж все приготовила а твоему приезду, и одёжку, и пену для бритья. Приезжай скорее. А за меня не волнуйся, лучше мне. Выпишут скоро..."
Следователь писал с каким-то упоением, ждал продолжения, подсказывал. Они закончили.
– А подпись? – подсказала доктор.
– А, да..., – и Егоров сунул старушке продиктованное ею письмо.
Ольга Сергеевна лишь подняла брови.
В коридоре спросила:
– Вы же хотели протокол беседы подписать.
– Да Бог с ним... , – он отстраненно махнул рукой, – Я вот все думаю: как у подобной матери мог случиться такой сын. Ведь не может быть, что нет в нем и частички ее. А?
– В жизни всякое бывает. И в одной семье рождаются и воспитываются совсем разные дети, – ответила умудренная опытом врач.
Следователь ушел, а Кларе Алексеевне с этого дня почти ежедневно передавали гостинцы.
Что-то сдвинула эта беседа в сердце Вячеслава Егорова. Как будто получил он послание от матери своей, как будто прощала. И служебные, и личные заботы не могли отвлечь. Он все вспоминал пословицу: "Если даже на собственной ладони приготовить яичницу для матери, то всё равно будешь в долгу перед ней."
Он держал руку на пульсе – следил теперь за судьбой далекого сбежавшего рецидивиста, звонил Ольге Сергеевне, интересовался здоровьем его старушки-матери, навещал ее изредка. И делал это уже не по службе, а просто – для себя делал.
Шло время. Клара Алексеевна угасала. Уже перевели ее в отдельную палату, уже не могла она вставать. Она ждала Славу, он был ниточкой, соединяющей ее с сыном.
Иногда она сомневалась... Не все стыковалось в рассказах друга сына, иногда, казалось, что он просто сочиняет. Неужто, и правда, ложь во спасение, – думала она порой. Но потом гнала от себя эти мысли. Так хотелось думать, что у Саши, и правда, все хорошо, так, как рассказывает Слава.
И вот наступил день икс. День, когда Вячеслав выгрыз, вырвал, превзошел все препоны закона и самого себя. Он добился – ему разрешили телефонный разговор с задержанным при проведении оперативно-розыскных мероприятий. Александра задержали. Был он в бегах две недели.
– Александр Петрович, Ваша мать при смерти.
– Я знаю. Я почувствовал..., – голос с хрипотцой. Ещё бы – столько времени бегать по тундре.
– Вы можете с ней поговорить? Я добьюсь...
– Я... Я... Да, могу, – сказал осипшим голосом.
– Но, учтите. Она, с Вашего посыла, считает Вас боцманом рыболовецкого судна.
– Да, я в курсе, только...
– Что?
– Только мне все время кажется, что она догадывается, что никакой я не рыбак, – прохрипел Александр на том конце.
– Догадывается? Да нет... Мне так не показалось. Ну, в любом случае не надо ее разочаровывать. В ближайшее время нам разрешат разговор. Ждите...
И вот уже утром дня следующего Вячеславу не сиделось в ординаторской. Он прилетел сюда час назад, боясь пропустить связь. И теперь расхаживал по вестибюлю.
Его позвала медсестра. Процедуры у больной закончились, можно было пойти к ней.
– Ее бы уколоть, но мы ждём звонка, колоть не стали. Тяжело ей без укола, так что скорее бы...
– Я понимаю, но... Учреждение особое, колония... Не больно покомандуешь. Я тоже жду.
Вячеслав зашёл в палату. Клара Алексеевна лежала высоко на подушках, голова повернута набок, цвет лица слился с больничным бельем, щеки совсем ввалились. Голова повязана платком, сухие ломкие волосы слегка выбились.
Старушка дышала с лёгким присвистом, чувствовалось, что ей тяжело. Было ясно – дело идёт к концу.
Однако, голову к нему она повернула. Платок немного съехал и отчётливо обозначились скулы и впадины на висках.
Она застенчиво посмотрела на него, и чуть пошевелила пальцами руки, как будто махнула.
– Славочка, Вы?
– Я...я... Это я, Слава. Не разговаривайте, Клара Алексеевна, берегите силы, – он поправил ее платок, заправил волосы и начал нести какую-то пургу – сочинял на ходу, как они с Сашкой на упряжке собак мчались сквозь тундру.
Говорил, а она чуть улыбаясь уголком рта, слушала. Вячеслав замолкал порой, смотрел на безмолвствующий телефон и думал: а что если, и правда, она догадывается о местонахождении сына, а что, если правда, что она понимает сейчас, что он врёт, а что если случится какая-то мелочь, и что-то помешает сейчас связи с колонией...
Что если...
Но он опять врал с неимоверным упоением, врал, как писал. Говорил о том, что ухаживали они за одной нанайкой, а она дала им от ворот поворот, говорил о том, что Сашка выигрывал его в карты и обгонял на снегоходе.
Он даже вздрогнул от звонка. Схватил, подскочил на ноги, отошёл к окну, боясь, что Клара Алексеевна услышит представление сотрудника тюрьмы, а потом метнулся назад и громко, так громко, что наверное услышали в соседних палатах, закричал в трубку:
– Сашка! А, Сашка! Привет! А я тут как раз у матери твоей, рассказываю, как мы с тобой на снегоходах гоняли по тундре. Да..да... Даю ей трубку.
"Даю" – было сказано риторически. Старушка уж ничего не могла держать. Слава поднес ей трубку к лицу. Она вся вытянулась, рот приоткрылся, и, казалось, она забыла о дыхании.
Слава глянул на дверь. Где эти медики, когда они так нужны...
– Клара Алексеевна, Вы дышите. Это Сашка... Саш, говори... Мать слушает.
В трубке тяжёлый хриплый вдох...
– Ну, здорово, мамка! Здорово! – сказал Александр, и Слава почувствовал, что, несмотря на напускную грубоватость, и Александр тоже почти не дышит, голос дрожит, – Мам, ты как?
– Сса... Сашень..., – выдыхала Клара.
– Я, мам, я. Ты прости, что вот так, что не приехал, прости. Я хотел. Я очень хотел, веришь? Но не смог. Прости...
– Что ты...что ты... Саша. Все хорошо. Тут Слава. И я – хорошо..., – дался этот монолог Кларе Алексеевне с трудом, она уронила голову на подушку, задышала тяжело.
И тогда заговорил Александр. Голос его с задушевной хрипотцой звучал успокаивающе.
– Я помню, мам, как я у соседа по коммуналке пельмени украл и тебе притащил. Помнишь? Ты тогда горевала, что денег нет, переживала – чем кормить меня будешь. А потом пришла с кухни и слюни сглотнула – там запах, ууу. А я увидел. Ну, я тогда и спёр, помнишь? Ох, как долго ты меня отчитывала потом. Никак забыть не могла.
– Сашенька, сынок, милый мой... Помню.
– А помнишь, какая поговорка меня так злила, что я с пацанами даже дрался?
– Да.. Карл у Клары украл....Помню.
– Да... все доказывал, что моя Клара не крала кларнет. А ещё помню твой плащ светлый, удлиненный. Ох, и любил я его. Гордился, что мамка моя – самая красивая. А ты, и правда, красивая, мам. Друг мой сказал, что такой и осталась до сих пор. Завидует он, что мамка у меня такая. Мне все завидовали. Жаль, что не рядом я, прости...
Он говорил и говорил. Егоров сидел наклонившись, держал телефон рядом с ухом матери, он заметил, как порозовели щеки у Клары Алексеевны.
Голос ее сына, пересекая горы и реки, меридианы и горизонты, летел с далёкого холодного обледенелого севера, из бетоно-проволочных заиндевелых заграждений колонии прямо сюда – в сердце матери. Он, как газовая струя, пронизывал холодное пространство, согревая всё на своем пути ... И похоже те, кто должен был ограничить время разговора тоже согрелись. Согрелись и заслушались.
Уже пришла медсестра с капельницей, а потом и Ольга Сергеевна. Клара Алексеевна слушала голос сына и тихо улыбалась, глядя в далёкое пространство.
– ... Я вернусь, мам. Домой очень хочется. Ты только выздоравливай. Заживем.
– Я жду тебя, Саша...
– Да, я вернусь. Тут ведь тоже – не сахар. Недавно вихрь был, так у нас крыши у бараков снесло. Но восстановили, мам. У нас ребята тут хорошие. Дисциплина. Но морозы нынче лютые, я чуть щеку себе не отморозил. И охрип чуток, слышишь какой голос? Слышишь, мам?
Клара Алексеевна так и улыбалась, глядя в пространство. Вячеслав даже не понял, почему Ольга Сергеевна взяла ее за шею, а медсестра закрыла ей глаза.
Зачем?
– Телефон, Вячеслав, – врач вывела его из оцепенения, – У Вас ещё включен телефон. Клара Алексеевна умерла, передайте сыну.
Вячеслав медленно поднес телефон к уху.
– Але, мам. Что-то со связью. Я тебя не слышу! Але..., – хрипела трубка.
– Она умерла, – произнес в трубку Вячеслав как-то по инерции.
– Что?
– Александр, Ваша мама только что умерла. Она ... Она слушала Вас слушала, и... Я... Я и сам не заметил..., – Вячеслав ещё был потерян, никак не мог собраться.
– Мама! Дайте ей трубку... Что Вы сказали? Умерла?
– Примите мои соболезнования, – наконец Вячеслав взял себя в руки, – Александр, она улыбалась, слушая Вас. Значит, все не зря...
– Что не зря? – он помолчал и добавил, – Мама ...
– Да, Александр, Ваша мама только что скончалась.
Видимо, сын никак не мог поверить. Он замолчал, а потом протянул:
– Даа... Вы правы – не зря. Я должен Вас благодарить... Я никогда это не забуду...
– У меня письмо Вам от матери. Я передам. Я обязательно передам...
Их разговор прекратили.
Следователь Егоров вышел из палаты. Надо было взять себя в руки. Но эти самые руки дрожали даже, когда он закурил на улице. Клара Алексеевна дождалась. Дождалась...
– Прости меня, мама, – прошептали его губы, он думал о своей матери.
Он прошел пару кварталов и набрал Ольгу Сергеевну.
– Ольга Сергеевна, я насчёт похорон... Я займусь этим. В виду имейте...
Вячеслав взглянул на занесённые снегом улицы, достал письмо Клары Алексеевны:
"... Ты не думай сынок, я ведь не в обиде. Я все понимаю. Главное, чтоб ты счастлив был ... А дуб наш нынче так покрыло снегом. Смотрю на него и думаю – как у Саши моего на севере – снега ..."
(Автор Рассеянный хореограф)
Когда на войну ушёл десятый сын, мать перестала плакать.
Летом 1941 года в небольшой деревне все знали семью Ковалёвых.
Большой дом под старой липой.
Огород.
Сарай.
Конюшня.
И десять взрослых сыновей.
Когда собирались за столом, хозяйка ставила сразу две огромные чугунные кастрюли картошки. Хлеб пекла по четыре буханки за раз. А чтобы никому не перепутать валенки зимой, каждый ещё мальчишкой вырезал на своих инициалы.
Отец только смеялся:
— Пока всех дождёшься к ужину — уже снова пора завтрак готовить.
Старшие работали в колхозе.
Кто-то был кузнецом.
Кто-то трактористом.
Двое уже успели обзавестись семьями.
Самому младшему недавно исполнилось девятнадцать.
22 июня всё изменилось.
В деревне ещё никто толком не понимал, что происходит.
Но к вечеру мужчины уже собрались возле сельсовета.
Повестки начали приносить почти сразу.
Первым ушёл старший.
Через несколько дней — второй.
Потом третий.
Потом четвёртый.
Мать ещё пыталась каждому собрать узелок.
Клала кусок сала, полотенце, тёплые носки, маленькую иконку, хотя знала, что не все её прячут.
Каждого обнимала одинаково крепко.
Каждому говорила одно и то же:
— Только живым возвращайся.
Когда пришла повестка десятому, она уже не плакала.
Слёз просто не осталось.
Каждое утро она начинала одинаково.
Подметала двор.
Кормила кур.
Доила корову.
Потом садилась возле окна.
Ждала почтальона.
Иногда приходило сразу несколько писем.
Иногда месяцами — ни одного.
Все десять писем она складывала в старый деревянный сундук.
Не делила их на старших и младших.
Все были одинаково дорогими.
В деревне уже начали появляться похоронки.
То в один дом.
То в другой.
Каждый раз, когда на улице останавливался почтальон с чёрной сумкой, сердце у матери замирало.
Но он проходил мимо.
Потом снова.
И снова.
Шли годы.
Сыновья воевали на разных фронтах.
Один был танкистом.
Другой связистом.
Третий артиллеристом.
Кто-то несколько раз лежал в госпиталях.
Кто-то возвращался в строй после тяжёлых ранений.
Один почти полгода считался пропавшим без вести.
И только зимой пришла короткая записка.
"Жив. Лечусь."
Мать потом всю ночь держала этот клочок бумаги в руках.
Весной сорок пятого в деревне начали возвращаться первые фронтовики.
Каждый раз, услышав скрип калитки, она выбегала на крыльцо.
Сначала пришёл один.
Через неделю второй.
Потом ещё двое.
Летом приехали остальные.
Последним появился младший.
Худой.
Поседевший раньше времени.
Но живой.
В тот вечер соседи говорили, что никогда ещё не видели такого длинного семейного стола.
Опять варили две огромные кастрюли картошки.
Опять не хватало хлеба.
Опять во дворе стоял мужской смех.
Только сами братья стали совсем другими.
Говорили мало.
Зато долго сидели рядом.
Будто просто радовались тому, что снова могут молчать вместе.
Спустя много лет их попросили сфотографироваться.
Десять братьев встали в несколько рядов.
Смотрели прямо в объектив.
Без улыбок.
Они слишком хорошо знали цену этой фотографии.
Потому что рядом с ними могли стоять тысячи других братьев.
Но война такой возможности им уже не оставила.
______________________________
Спасибо за Ваши классы и комментарии, это очень ценно 🧡
Другие истории читайте в группе👇
загрузка
Показать ещёДополнительная колонка
О группе
Правая колонка