ДАВАЙТЕ ПОЧИТАЕМ!

ИОСИФ БРОДСКИЙ *** Что хорошего в июле? Жуткая жара. Осы жалятся как пули. Воет мошкара. Дождь упрямо избегает тротуаров, крыш. И в норе изнемогает Полевая мышь. Душно в поле для овечки, В чаще для лося. Весь июль купайся в речке вместо карася.

МИХАИЛ ШИРВИНДТ *** Есть вековой протокол вручения высоких наград. Если повезет, награждаемому предлагают сказать несколько ответных слов. И здесь важно удержаться от стандарта. Я, по-моему, удержался и сказал: «Есть вечные стереотипы ответных слов с этой высокой трибуны. Обязательно говорят, что награду собираются разделить с родным коллективом. Но я столько разделил с родным коллективом, что это хочется оставить себе. Кроме того, принято говорить, что награду рассматривают как аванс доверия. Какой аванс после 85 лет? Звучит подозрительно. Я всегда завидую, когда сюда выходят поджарые ребята и без всяких длинных речей произносят: “Служу России!” Я тоже говорю: “Смешу Россию!”» Недавно мы с Ромой Виктюком получали Международную премию Станиславского. Это хорошая награда, профессиональная. А профессиональная награда всегда дает некоторый стимул. Станиславский, правда, имеет ко мне относительное отношение. Но, очевидно, всех подлинных продолжателей системы уже перебрали и наградили, дошло до нас с Виктюком. Кроме того, меня избрали старшиной Столичного цеха деятелей культуры. В эту организацию входят несколько тысяч человек и культурных учреждений – от театров и музеев до цирков и парков. То, что мне в 85 лет дали звание старшины, – это перспективно. Так, лет через пятнадцать, я майором стану. На другой день после избрания я был в поликлинике, и медсестра мне сказала: «Я вчера вас по телевизору видела. Поздравляю! Вы же теперь начальник всех московских деятелей культуры». Вот что народ обо мне думает. Когда мне дали престижную театральную премию «Золотая маска» (не за то, что я сыграл Васю, а вообще – мне как мне), стали звонить корреспонденты с вопросом, как я реагирую на многочисленные награды. И я вспомнил историю с мамой актрисы театра «Современник», много снимавшейся в кино, Леночки Козельковой. Лет сорок назад мама Леночки болела. Диагноз никак не могли поставить. Она лежит в больнице и как-то так угасает. Леночка с трудом покупает синюшных кур, варит для нее бульончик. И вдруг ей где-то достали баночку черной икры. Она бежит к маме, дает ей икру. Мама смотрит и говорит: «Леночка, что, я умираю?» Так вот, мне дают бесконечные призы и звания – что, я умираю? Иногда прозрения приходят к концу жизни. Леонид Каневский незадолго до своего 80-летия спросил меня, знаю ли я, что такое Мойдодыр. Я сказал, что знаю «Мойдодыра» Чуковского. Он говорит: «Нет, а что такое Мойдодыр, знаешь?» – «Знаю». Он настаивает: «Нет, ты не знаешь. Мойдодыр – это, оказывается, “мой до дыр”!» Он понял это только сейчас. Лучше поздно, чем никогда. Со мной была похожая история. В юности я не знал, какой театр хороший, а какой плохой, и ходил в Московский театр оперетты, думая, что он самый лучший. Может, тогда так оно и было. Сейчас это не так, потому что нет оперетты. Когда я слышал, как в «Сильве», в кульминации интриги, выходил Эдвин и произносил: «Сильва в Ареску не поедет» – я не мог, в силу того что учился очень плохо, понять, где этот город Ареска находится и куда она, сука, не поедет. И только к концу жизни я выяснил, что Вареску – это ее фамилия, а не адрес ее эмиграции. Еще со мной случился поэтический казус – где-то на третьем курсе Театрального училища имени Щукина, на предмете «Художественное слово». Один из моих сокурсников читал пушкинского «Анчара». Если помните, там милый молодой человек, превозмогая зной раскаленной пустыни, тащит яд своему владыке, после чего умирает. Меня переполняли социально-гражданская ненависть к царизму и сострадание к несчастному юноше. Единственное, что меня удивляло в Пушкине, откуда он взял такое мужское имя – Рапунок. Удивляло меня долго, пока я не решился спросить об этом исполнителя. Он интеллигентно сказал, что я му…к и не лишне было бы мне почитать литературный источник. Я обиделся, открыл Пушкина, и действительно: «Принес – и ослабел и лег Под сводом шалаша на лыки, И умер бедный раб у ног Непобедимого владыки». Таким образом выяснилось, что Рапунок – это не имя, а «раб у ног». Но я не сдался, сказал однокурснику, что он сам то, за что он меня принял первоначально, и что у него жуткая дикция и с таким произношением надо не в артисты идти, а таскать яд через пустыню. Бывает, что-то понимаешь не сразу, но все-таки догадаться можно. Лет сорок назад мы с тем же Каневским снимались в эпохальной картине студии «Арменфильм» «Восточный дантист». По классике армянской драматургии сняли двухсерийный музыкальный фильм. К сожалению, кроме меня, по-моему, его никто не видел. Хотя и я его целиком не видел. Мы снимались под палящим солнцем где-то в горах, в старинном замке с 6 утра – 18 часов подряд, и около 12 ночи нас привозили обратно, в гостиницу «Ереван», самую лучшую тогда. Рестораны в те времена работали максимум до 11 часов вечера. Однажды, по приезде со съемок, голодный, я усталой ручонкой поскребся в дверь ресторана, чтобы меня кто-нибудь из убирающих официанток увидел. Вышла милая армянка, видимо, самая главная там, узнала меня, впустила и сказала: «Я посмотрю, если что осталось». Принесла мне какую-то незамысловатую холодную закуску. Я расслабился, спросил, как ее зовут, и обнаглел до того, что поинтересовался, нет ли чего выпить. Она говорит: «Буфет закрыт». – «Ну, может, где-то осталось?» Она ушла. Через некоторое время возвращается: «Там есть только сливовая». Я говорю: «Дорогая, я ее обожаю». Она на меня с удивлением посмотрела, ушла еще раз и приносит мне графинчик. Я выпиваю. «Это не “Сливовая”», – говорю. Она уверяет: «Сливовая». И тут я догадался, что сливовая – это не из сливы, а слитая из недопитых рюмок. С тех пор я не пью сливовицу. Еще иногда меня обескураживают скороговорки. Например: «В шалаше шуршит шелками желтый дервиш из Алжира и, жонглируя ножами, штуку кушает инжира». Как можно жонглировать ножами и штуку кушать? Чем эту штуку брать, если у тебя в руках острые ножи? Либо он жонглирует не руками, либо кушает каким-то другим местом. А у Саши Черного: «Царь Соломон сидел под кипарисом И ел индюшку с рисом. У ног его, как воплощенный миф, Лежала Суламифь И, высунувши розовенький кончик Единственного в мире язычка, Как кошечка при виде молочка, Шептала: “Соломон мой, Соломончик!”» Попробуйте высунуть кончик языка. Высунули? Скажите: «Соломончик». Сказали? Что получилось? Вот. Значит, Суламифь была шепелявой. Русский язык настолько шикарен, что что им ни напиши, тут же возникает двойной смысл и крамольный подтекст. Вот, например, пресловутая «гражданская позиция». Позиция – это в общем-то поза, а если она поза, то гражданская позиция – это какая-то конституционная Камасутра. Аналогичный казус с «гражданской платформой». Я лично видел из окна вагона название занюханной железнодорожной станции «Платформа “Гражданская”». Ветшающие догмы нужно употреблять с осторожностью. Например, «смелость города берет». Эту сентенцию пора официально, на уровне думской законодательности, переговорить в «трусость города берет». Потому что мудрость трусости предполагает сомнение в том, стоило ли вообще этот город брать.

И КАК ЭТО СДЕЛАТЬ....?

УДИВИТЕЛЬНЫЕ УРОКИ РИСОВАНИЯ!

ОЛЕГ БОНДАРЕНКО «Беги, Хороший, беги!» *** Женщина ехала в своей маленькой машинке. Она очень спешила. Рядом сидел большой пёс, очень странного темно-рыжего окраса… Когда-то, много лет назад, маленький щенок ткнулся в ноги её мужу. И тот не смог пройти мимо. Щенок оказался на редкость послушным и спокойным. И сообразительным не по-собачьи, а если точнее, то и не по-человечески сообразительным. Вот, только одно… Он совершенно не лаял. И не визжал. И не выл. Он был абсолютно молчалив. Женщина и мужчина возили его множество раз к ветеринарам. Пока один, самый лучший, не сказал: — Перестаньте! Перестаньте уже. Мне неудобно брать с вас деньги. Поймите, в конце концов, ваш пёс здоров. Он просто не хочет лаять. Не хочет. Не возите его больше никуда. Примите его таким, какой он есть. Его назвали – Хороший. Ну, просто потому, что именно таким он и был. Он понимал всё с первого слова или даже взгляда. Стоило только один раз показать ему, и он навсегда запоминал. Правда, необходимо было сказать: — Хороший, принеси, пожалуйста, пульт от телевизора. И показать на пульт рукой. И пёс очень осторожно, чтобы не раздавить, нёс его. Слово «пожалуйста» было обязательно. Без него Хороший ничего не делал. Такая вот странность, дамы и господа. Это был шестой член семьи. Его обожали муж с женой и их дети. Он был таким же, как и все другие люди. Вот только, молчаливый. Никто никогда не слышал от него ни звука. Зато он обувь не грыз, провода, и ни разу не сделал свои собачьи дела в доме. Только на улице. Он смотрел своими глазами в лицо и казалось что они были не собачьими и не человеческими, а какими-то совершенно неземными. В них был ум и знание чего-то такого, что недоступно нашему пониманию. А потом у мужчины случился инфаркт. И необходима была срочная операция. Вот только, выявилась аллергия на большинство известных анестезиологу лекарств. Они немедленно обзвонили все соседние больницы и в одной, километров за двадцать, нашлось одно. Выбор был невелик. Либо так, либо смерть. Больница должна была отправить лекарство машиной скорой помощи, и женщина хотела сопровождать её. Не смогла она сидеть и просто ждать, сложа руки. Посадив Хорошего в машину, помчалась к этой больнице. Зачем? Она сама не могла объяснить себе. Но не могла не поехать. А когда она поднялась в отделение, и лекарство уже было передано водителю машины, произошло это… Крупная авария на электростанции. Уже наступил вечер, и всё вокруг погрузилось в кромешную тьму. Женщина бежала вниз к машине вместе с водителем в мерцающем свете аварийного освещения больницы. Заработал генератор, но… Добравшись до въезда в город, они увидели, что все дороги забиты. Проехать было невозможно. Внезапно возникшая темнота и отключенные светофоры создали неимоверные «пробки». И тогда женщина забрала лекарство и поехала в своей маленькой машинке по пешеходным дорожкам и переулкам. Но у въезда на мост, ведущий к центру города, где находилась центральная больница, было столпотворение. Столкнулись сразу несколько машин, перекрыв движение. Она вышла из машины и побежала. Рядом бежал пёс. Он смотрел на женщину снизу вверх. Они бежали рядом. Женщина прижимала к себе самое дорогое — две коробки с лекарствами. Фары машин освещали улицы, на которых толпились люди. Но им нечем было помочь. Связь тоже не работала. Только бежать. Это единственное… И они бежали. Пока она не упала. Прислонившись спиной к стене дома, она плакала, прижимая к груди две коробки. Растяжение. Встать было невозможно. Она ещё раз проверила телефон – всё бесполезно! Женщина пыталась кричать и звать на помощь, но… В царящей неразберихе никто не слышал её. И тогда взгляд упал на собаку. Пёс стоял и смотрел на неё своими глазами, полными понимания. Он всё понимал. И тогда единственное правильное решение пришло ей в голову. Она обняла собаку и, сделав из платка пакетик, поместила туда две коробки лекарств. Потом написала записку и прикрепила всё это к ошейнику. Женщина обняла темно-рыжую собаку и сказала: — Ты должен. Должен отнести. Некому больше, кроме тебя. Иначе, он умрёт. Доставь лекарства туда, где он лежит. Беги, Хороший! Беги!! И добавила – «Пожалуйста». Пёс наклонился и лизнул её в лицо, а потом… Потом сорвался с места и, как пуля, помчался по тёмным городским улицам… ***** Когда мужчина вернулся домой, то обнимая своего спасителя, он рассказывал жене, детям и собравшимся родственникам и друзьям: — Мне сквозь марево казалось, что я слышу лай. Будто, наш Хороший, лает. Представляете? Он лаял! Первый раз в жизни. Охрана, санитарки, медсёстры, врачи и техники — все бежали за странной тёмно-рыжей собакой, дико лающей и нёсшейся по коридорам больницы. Никто не смог остановить её. Пока она не добралась до предоперационной. Там медсестра увидела большой платок, привязанный к ошейнику и записку. Мужчину успели спасти. Вот только Хороший опять замолчал. Навсегда. Он больше не лаял. А мужчине так хотелось услышать ещё хоть раз этот звук, спасший его жизнь и вырвавший его из рук забытья. — Ну, хоть разочек. Хороший. Хоть разочек! — просил он. Но Хороший молчал. Он смотрел на мужчину и ничего не говорил. Именно так. Всем казалось, что пёс должен говорить. Хороший так и живёт в этой семье. Он всё такой же молчаливый. Но иногда… Иногда не надо слов, и лая тоже не надо. Достаточно только взгляда. Беги, Хороший. Беги!

НАШИ ЗВЁЗДЫ. ВОТ КАК БЫВАЕТ... Скандалист, богач, скупец, бунтарь, красавец, «дикий татарин - https://www.culture.ru/materials/257692/brilliant-v-korone-kak-rudolf-nureev-izmenil-balet *** «Посылаю к Вам маленького идиота, слабоумного дрянного мальчишку, ничего не понимающего в балете. У него плохой прыжок, и он не в состоянии правильно удержаться в позиции. Отдаю его на Ваш суд, и если он не исправится, у нас не будет иного пути, кроме как выгнать его из училища». У «дрянного мальчишки» действительно не было данных – совершенных пропорций, естественной ровности линий, высокого подъёма, врождённого прыжка… Танец никогда не давался ему легко – приходилось работать до кровавого пота. И он работал. Сын военного политрука, который до того боялся отца, что даже не мог прямо взглянуть ему в лицо. Нервный, плаксивый одиночка по прозвищу «Балерина», которого безжалостно травили и преследовали сверстники. Участник самодеятельного кружка Дворца пионеров Уфы, под всяким предлогом убегавший из дома, чтобы тайком заняться танцами. Выпускник одного из лучших в мире балетных училищ, куда он поступил в возрасте 17 лет. Артист, давший балету новое мужское тело. Скандалист, богач, скупец, бунтарь, красавец, «дикий татарин». Король мирового балета. Рудольф Нуреев…

ДОБРЫЙ ДЕНЬ! СЕГОДНЯ ЛЮБИМЫЕ КНИГИ С ВНУЧКИНОЙ ПОЛКИ *** 1.ГРИГОРИЙ ОСТЕР

ДОБРОГО ВЕЧЕРА С УЛЫБКОЙ ! ИДЁМ К ПЕРЕВОДЧИКАМ, КОТОРЫЕ СМЕЮТСЯ ***

ИРИНА СНЕГОВА *** У нас говорят, что, мол, любит и очень, Мол, балует, холит, ревнует, лелеет... А помню, старуха соседка — короче, Как встарь в деревнях, говорила: жалеет. И часто, платок затянувши потуже И вечером в кухне усевшись погреться, Она вспоминала сапожника-мужа, Как век он не мог на нее насмотреться. — Поедет он смолоду, помнится, в город, Глядишь — уж летит, да с каким полушалком! А спросишь: чего, мол, управился скоро? Не скажет... Но знаю: меня ему жалко... Зимой мой хозяин тачает, бывало, А я уже лягу, я спать мастерица, Он встанет, поправит на мне одеяло, Да так, что не скрипнет под ним половица. И сядет к огню в уголке своем тесном, Не стукнет колодка, не звякнет гвоздочек... Дай Бог ему отдыха в царстве небесном! — И тихо вздыхала: — Жалел меня очень. В ту пору все это смешным мне казалось, Казалось, любовь чем сильнее, тем злее, — Трагедии, бури... Какая там жалость! Но юность ушла. Что нам ссориться с нею? Недавно, больная, бессонницей зябкой, Я встретила взгляд твой — тревога в нем стыла. И вспомнилась вдруг мне та старая бабка, — Как верно она про любовь говорила!