Мы из Верх-Ачино

В 1987 году в глухой деревне Калужской области нашли мёртвого председателя колхоза. Тело лежало в бане, дверь заперта изнутри на крюк, на коже ни царапины, ни следа борьбы. Эксперт написал: «Острая сердечная недостаточность». Но он не видел лица покойника. А я видела. Рот разорван в беззвучном крике, глаза вылезли из орбит, пальцы скрючены так, что ногти впились в ладони до мяса. Так не умирают от сердечного приступа. Так умирают от ужаса. Местные молчали, но стоило выключить диктофон, они шептали одно имя: Марфа, старуха с окраины, ведьма. Мне было 28. Я была коммунисткой, атеисткой, выпускницей юрфака. Я знала, что ведьм не существует. Теперь мне 67, и я до сих пор просыпаюсь по ночам от звука, который слышала в той деревне. Меня зовут Вера Николаевна Тарасова. Осенью восемьдесят седьмого я была младшим следователем районной прокуратуры города Козельска. Работа рутинная: хищения колхозного имущества, бытовые драки, мелкое хулиганство. Жила одна, по вечерам читала Агату Кристи и мечта

Олег Викторович положил телефон на стол и долго смотрел в окно. Звонок был из республиканского министерства. Короткий, сухой, как февральский мороз за окном. Денег на дорогу нет. И в следующем году не будет. И через год — вряд ли. Деревня признана неперспективной. Жителей — один человек. Содержать двадцать три километра щебёнки и два моста ради одного жителя — экономически нецелесообразно.

— Мам, ты мне обещай, что больше никому ничего давать не будешь. Слышишь? Совсем. Прасковья стояла у печки, перебирала в миске сухую ромашку — отделяла потемневшие головки от светлых — и не подняла глаз. *** — Это ты с дороги такая, — сказала она ровно. — Устала, вот и говоришь не то. Сядь, я тебе чаю налью. С чабрецом. Ты дитём любила, помнишь, спать без него не ложилась. — Я не дитём, мама. Мне сорок шесть. И я тебе серьёзно. Эльвира бросила сумку на лавку, стянула городские туфли — высокий каблук, на деревенском полу нелепый, как на корове седло, — и осталась в одних чулках. Огляделась. Изба была та же, что всегда: тёплая, чисто выметенная, с геранью на подоконнике и половиками поперёк пола. И всё в ней, как всегда, пахло травой. Этот запах Эльвира знала с рождения и не любила. Под потолком, на жердочке, протянутой от угла до угла, висели пучки — десятки пучков, связанных суровой ниткой, головками вниз. Зверобой, душица, мята, чабрец, какие-то ещё, она и названий-то всех не помнила.