Калининград — Янтарный край

Светлогорск

В Госдуме призвали бойкотировать строительство «Стены смерти» на Куршской кос Лидер ЛДПР Леонид Слуцкий выступил против строительства гостиничного комплекса на территории нацпарка «Куршская коса». Об этом политик написал в своём телеграм-канале в воскресенье, 3 мая. По словам депутата, объект планируют строить под видом инвестпроекта. Местные жители и экологи, как утверждает политик, уже называют будущий комплекс «Стеной смерти». Слуцкий заявил, что у него есть вопросы к легальности проекта: «В январе текущего года директор национального парка «Куршская коса» Анатолий Калина стал фигурантом уголовного дела из-за незаконной вырубки леса на территории парка. Ранее, как пишут СМИ, с ним же обсуждалось и строительство данного объекта. По тому, что происходит, видно, как проект продавливается поперёк мнения граждан и экологического сообщества». Лидер ЛДПР считает ситуацию «крайне подозрительной» и заявил, что подготовит обращения в Генпрокуратуру и Минприроды. Слуцкий пообещал добиваться, чтобы позицию «жителей региона и экологического сообщества услышали». Компания «СпецАвтоТранс», планировавшая построить на Куршской косе каскад зданий и сооружений, сняла проект с общественных слушаний. Они должны были завершиться 21 мая.

– Я не могу больше жить с пенсионеркой – Я не могу больше жить с пенсионеркой, – заявил 55-летний муж. Через год его новая жена устроила ему «пенсионную реформу» Он сказал это, глядя не на меня, а в тарелку с котлетами. Я как раз поставила ему вторую – он всегда съедал две, тридцать два года подряд, по субботам. – Виктор, ты о чём? – О нас, Зоя. Точнее, о том, что нас больше нет. Я села напротив. Руки положила на стол – так, ладонями вниз, чтобы не выдать. Бухгалтер во мне включился раньше, чем жена. Бухгалтер всегда первым реагирует на слово «нет». – Ты уходишь? – Ухожу. Нашёл другую. Ей двадцать девять. И она, знаешь, не ходит по квартире в халате с вытянутыми карманами. Халат у меня, и правда, был старый. Синий, с пуговицами на груди, я его купила ещё когда дочка в школу пошла. Удобный. Виктор раньше называл его «мой диванный». Смеялся. Сейчас не смеялся. – И как её зовут? – Кристина. Я кивнула. Как будто мне это что-то объяснило. На столе остывали котлеты. Я смотрела на них и думала странную вещь: я три часа их лепила. Фарш крутила сама, хлеб замачивала в молоке, как мама учила. Три часа моей субботы. А он сейчас встанет и уйдёт к Кристине, которая, наверное, заказывает суши. – Когда? – Что когда? – Когда уходишь. – Сегодня. Сумку уже собрал. Вот тут у меня внутри что-то щёлкнуло. Не ёкнуло, не оборвалось – именно щёлкнуло, как выключатель. Сумку он собрал. Пока я на кухне. Пока я варила борщ на неделю вперёд, как дура. – Ну иди, – сказала я. Он как будто не поверил. Даже брови приподнял. – И всё? Ни слова? – А что ты хочешь услышать, Виктор? Что я тридцать два года стирала твои рубашки зря? Так я это и без тебя знаю. Он встал. Прошёл в коридор. Я слышала, как он возится с замком чемодана – тот самый, с которым мы в Анапу ездили в две тысячи восьмом, когда премию получили на квартиру. Я тогда ещё и мамино наследство туда вложила. Два миллиона семьсот тысяч. Помню каждую цифру – я же бухгалтер. А квартиру оформили на него. «Так проще, Зоечка, потом переоформим». Не переоформили. Я сидела на кухне и смотрела на две его котлеты. Потом встала, взяла большой чёрный мешок для мусора – из тех, на сто двадцать литров, я их в «Пятёрочке» пачками беру, – и пошла в спальню. – Ты что делаешь? – спросил он, увидев меня с мешком. – Помогаю собираться. У тебя же одного чемодана не хватит. И начала складывать. Рубашки – в мешок. Тренировочные штаны, в которых он по воскресеньям лежал на диване, – в мешок. Тапочки, зубную щётку, бритву, зарядку от его телефона. Всё в мешок. Быстро, спокойно, как на инвентаризации. – Зоя, ты с ума сошла. – Нет, Витя. Я, наоборот, в ум вошла. Первый раз за тридцать два года. Он схватил меня за руку. Я посмотрела на его пальцы – короткие, с желтоватыми ногтями, – и он почему-то отпустил. – Я потом за остальным приеду. – Приезжай. Только позвони заранее. Чтобы я дверь открыла. Тогда я ещё думала, что открою. Через четыре дня он приехал. Не один. Я открыла дверь и увидела её. Кристину. Она стояла на площадке в белом пальто не по сезону, с сумкой на длинной тонкой цепочке, и смотрела на меня так, как смотрят на старую мебель, которую надо вынести. – Здравствуйте, – сказала она. Вежливо. С лёгким таким прищуром. – Здравствуйте. Виктор протиснулся мимо меня в прихожую, как будто всё ещё был тут хозяином. – Зой, мы быстро. Я за зимними вещами и за документами. – Какими документами? – Ну, мои же – паспорт, техпаспорт от машины, СНИЛС. И на квартиру. Я остановилась в дверях кухни. – На квартиру? – Ну да. Квартира же на мне. Кристина за его спиной чуть улыбнулась. Одним уголком рта. Я эту улыбку потом часто вспоминала. – Виктор, – сказала я очень медленно, – ты сейчас серьёзно пришёл забирать документы на квартиру, в которую я вложила мамино наследство? – Зой, ну какое наследство, это было сто лет назад. – Восемнадцать, – поправила я. – Не сто. Восемнадцать лет назад. Два миллиона семьсот тысяч рублей, в две тысячи восьмом году, если кому интересно – это была стоимость двухкомнатной в нашем районе. Целиком. Ты тогда ещё смеялся, что я «копеечку к копеечке». – Молодой человек, – вдруг вмешалась Кристина, – нам вообще-то некогда. Вот это «молодой человек» меня доконало. Ему пятьдесят шесть. Живот над ремнём, лицо красное, под глазами мешки – какой молодой человек. Но для неё он был «молодым», потому что платил. А платил он, между прочим, моими же деньгами – он у меня последние три года половину зарплаты на карту не приносил, «на бензин и обеды». Я почувствовала, как в висках стукнуло. Не сердце – именно виски. Сухо так, будто кто-то щёлкнул пальцами внутри черепа. – Виктор, выйди, пожалуйста. И барышню свою забери. Документы ты получишь. Через суд. – Ты чего?! – Через суд, Витя. Я тебе всё через суд теперь буду давать. И рубашки, и носки, и ту половину квартиры, которая тебе якобы принадлежит. По списку, с печатью и подписью. Кристина хмыкнула: – Вы серьёзно думаете, что что-то отсудите? Квартира оформлена на него. – Девушка, – я повернулась к ней, и, видимо, что-то такое было в моём голосе, потому что она чуть отступила, – идите в коридор. Я с мужем разговариваю. Формально он пока ещё мой. Виктор потянул её за рукав. Она вышла на лестничную клетку. Он остался. – Зоя, не делай глупостей. Мы же нормально можем. – Можем. Только нормально – это не «отдай квартиру и паспорт». Нормально – это «давай посчитаем, кто сколько вложил, и разделим». Давай посчитаем? Он молчал. – Не хочешь считать. Ну и не надо. Я одна посчитаю. Я в этом хорошо, ты знаешь. Я закрыла за ним дверь. Провернула замок – один оборот, второй. Прислонилась спиной к двери. В квартире было тихо. Только холодильник гудел на кухне, как всегда. И пахло борщом – я его так и не доела с субботы. Я сползла по двери на пол и сидела минут пять. Не плакала. Просто сидела и считала в уме: два семьсот плюс ремонт в две тысячи двенадцатом – это ещё четыреста, плюс кухня в пятнадцатом – двести десять, плюс балкон в девятнадцатом… Бухгалтер во мне работал. Жена молчала. Потом я встала, взяла телефон и набрала слесаря. Тот приехал через час и поменял мне личинку замка. Две тысячи триста рублей. Я записала в тетрадку расходов – привычка. Вечером позвонила дочь. – Мам, папа говорит, ты его не пускаешь. – Не пускаю. – Мам, ну как же так, он же… – Алёна, у меня к тебе одна просьба. Не лезь. Пожалуйста. Я сама. Она замолчала. Потом сказала: – Хорошо, мам. И вот это «хорошо» было первым, что за неделю меня согрело. Через две недели пришла повестка. «Иск о разделе совместно нажитого имущества». Виктор требовал половину квартиры, половину дачи (которой у нас, кстати, не было – это он для солидности вписал), и почему-то ещё «компенсацию морального ущерба» за то, что я сменила замки. Я прочитала и, честное слово, засмеялась. Первый раз за месяц. Потом я пошла к юристу. Не к знакомому – знакомые болтливые, – а к чужому, по объявлению. Молодая женщина, лет сорока, в сером пиджаке. Звали её Ирина Сергеевна. Я выложила перед ней папку. Ту самую, которую собирала восемнадцать лет. Бухгалтерская привычка – хранить всё. – Свидетельство о праве на наследство от две тысячи седьмого, – говорила я и выкладывала лист за листом. – Выписка из банка о поступлении двух миллионов семисот тысяч на мой счёт. Договор купли-продажи квартиры – на эту же сумму, месяц в месяц. Чеки на ремонт, все, с две тысячи двенадцатого года. Квитанции за кухню. Договор с бригадой на балкон. Платёжки по коммуналке – которую, кстати, я сама оплачивала последние шесть лет со своей зарплаты в пятьдесят восемь тысяч, пока он «инвестировал в отношения». Ирина Сергеевна листала и молчала. Потом подняла на меня глаза. – Зоя Павловна, а почему вы всё это хранили? – Я бухгалтер, – сказала я. – Я всё храню. Она улыбнулась. Хорошо так улыбнулась, как будто в первый раз увидела человека, который пришёл не с пустыми руками. – У вас очень сильная позиция. Я думаю, мы вернём вам не половину, а полностью. Я кивнула. А потом сказала: – Ирина Сергеевна, и ещё один момент. Я у него по автокредиту поручитель. С две тысячи двадцать второго. Машина «Тойота», брал на три года, осталось платить одиннадцать месяцев. Я могу как-то это… снять? Она задумалась. – Снять поручительство в одностороннем порядке нельзя. Но можно написать в банк о существенном изменении обстоятельств – о разводе. Банк, скорее всего, потребует у него либо нового поручителя, либо досрочного погашения. Если он не найдёт ни того ни другого… – Машину заберут? – Заберут. Я посмотрела в окно. Там шёл мокрый снег, падал на козырёк и тут же таял. Я подумала про Кристину в белом пальто. Про то, как она, наверное, любит кататься на этой «Тойоте». Про то, как Виктор возил меня на ней два раза – в поликлинику и на кладбище, к маме. – Давайте напишем, – сказала я. И Ирина Сергеевна написала. Вечером я пришла домой, сварила себе чай – не ему, не «на двоих», а себе одной, в маленькой кружке с незабудками, которую он всегда презирал, – и выпила у окна. Квартира была тихая. Мой халат висел на крючке. Никто не называл его «диванным». Я подумала: а ведь это, оказывается, не страшно – быть одной. Страшно было тридцать два года подряд готовить две котлеты, а получать одну котлету внимания. Потом зазвонил телефон. Неизвестный номер. – Ты что натворила, старая?! – закричала в трубку Кристина. Я отодвинула телефон от уха. Аккуратно, как бухгалтер отодвигает неправильный отчёт. – Девушка, у меня к вам просьба, – сказала я спокойно. – Звоните мне только через адвоката. Ирина Сергеевна, номер я могу продиктовать. И положила трубку. Ружьё выстрелило. Первое. Суд был в феврале. Виктор пришёл в своём единственном костюме – тёмно-синем, том самом, в котором был на свадьбе у Алёны четыре года назад. Костюм ему стал тесноват. Пиджак не сходился на животе. Кристины не было. Она, как я узнала потом, в этот день уже с ним скандалила. Я пришла в обычной юбке и белой рубашке. Без халата, естественно. Виктор посмотрел на меня и как-то растерялся. Наверное, ждал увидеть «пенсионерку». А перед ним сидела женщина, которая тридцать два года подряд вела чужую бухгалтерию и теперь впервые пришла вести свою. Ирина Сергеевна говорила минут двадцать. Спокойно, по документам. Свидетельство – раз. Выписка – два. Чеки – папка, триста восемнадцать листов. Платёжки – ещё папка. Я смотрела на Виктора. Он то краснел, то бледнел. Один раз даже полез в карман за валидолом – и не нашёл, потому что валидол ему всегда клала в карман я. Судья дослушала, посмотрела на него поверх очков. – Ответчик, у вас есть что возразить по существу? – Ну… это же совместно нажитое… – На какие средства приобреталась квартира? – На общие. – В материалах дела – свидетельство о праве на наследство и банковская выписка. Два миллиона семьсот тысяч поступили на счёт истицы в две тысячи седьмом году. Квартира куплена в две тысячи восьмом за два миллиона семьсот тысяч. Ваши доказательства участия? Он молчал. – Нет доказательств? – Нет. Суд мы выиграли. Полностью. Квартира – мне. Плюс компенсация за ремонты, которые я оплачивала со своей карты, – ещё шестьсот тысяч, которые он должен был выплатить мне в течение полугода. Виктор вышел из зала первым. Я задержалась, подписывала бумаги. Когда я вышла в коридор, он стоял у окна и смотрел во двор. Плечи опустились. Костюм висел мешком. – Зоя, – сказал он, не оборачиваясь. – Ну нельзя же так. – Как? – Ну так. Всё до копейки. Я же тебе не чужой. Мы же дочь вместе. Я подошла ближе. Встала рядом. И вот тут – клянусь, я сама не ожидала – сказала то, что сказала. – Витя, я тебе не чужая тридцать два года. А стала чужой за одну субботу. Ты помнишь, что ты сказал? Что не можешь жить с пенсионеркой. Я не пенсионерка, мне пятьдесят четыре, мне до пенсии ещё шесть лет. Но даже если бы я ею была – за эти слова я тебе ни рубля не прощу. Ни рубля, Витя. И кредит твой я тоже тебе не прощу. – Какой кредит? – По «Тойоте». Я банку написала про развод. Поручитель с меня снят. Тебе на днях позвонят – потребуют досрочно или нового поручителя. Кристина, как думаешь, поручится? Он развернулся. Лицо было не красное – белое. – Ты… ты специально? – Специально, Витя. Очень специально. Я прошла мимо него к лифту. Второе ружьё выстрелило там же, в коридоре суда. Я слышала, как в кармане у Виктора завибрировал телефон. Наверное, уже банк. Дома я налила себе чаю в кружку с незабудками. Сидела у окна, смотрела на снег и думала: а вот это, наверное, и есть то, что чувствуют люди, когда говорят «справедливость восторжествовала». Только ещё почему-то дрожали руки. Не от страха. От усталости за тридцать два года, которую я наконец-то разрешила себе почувствовать. А потом позвонила Алёна. – Мам, ты с ума сошла? Папа остался без машины. Он говорит, ты его подставила с банком. Это правда? – Правда, дочь. – Мам, ну он же отец мой. Он же плачет. – Алён, я тебя очень люблю. Но вот эту тему мы с тобой закроем. Отец он тебе всю жизнь. А муж мне – уже нет. У меня своя бухгалтерия, у него своя. Она молчала. Потом всё-таки сказала: – Ты стала какая-то другая. – Я стала собой, Алёна. Первый раз за тридцать два года. И положила трубку. Ружьё выстрелило. Второе. И, честно сказать, я не знала тогда, радоваться мне или нет – потому что дочь в трубке всхлипывала. Прошёл год. Про Виктора я узнавала урывками. Через Алёну – она всё-таки звонила, хотя с октября перестала говорить «папа», а стала говорить «он». «Тойоту» у него забрали ещё в марте. Кристина поручаться отказалась – сказала, что она «не для того сходилась, чтобы платить его долги». Замуж они, кстати, так и не расписались. Жили в её съёмной однушке на окраине, и с каждым месяцем, судя по рассказам, жили всё хуже. В августе она его выгнала. Это случилось вечером в среду. Алёна позвонила мне, плакала: – Мам, он мне звонит, говорит – ему негде жить. Квартиры нет, машины нет, Кристина выставила сумки за дверь. Говорит, она ему сказала: «Я не могу больше жить с должником». Я сидела на кухне, чистила картошку. На мою одну порцию – я теперь всё готовлю на одну порцию, и картошки уходит меньше, и продукты не портятся. – Мам, ты слышишь? – Слышу. – Он просится обратно. Говорит – хотя бы временно. Я посмотрела на картошку в миске. На нож. На свою руку, держащую нож. Рука была спокойная. – Алён, передай ему, пожалуйста, одно. Что я не могу больше жить с пенсионером. – Мам! – Это его слова, Алён. Не мои. Его собственные. Она замолчала. Долго. Потом сказала: – Ты жестокая стала. – Может быть. – Ты бы видела его. У него куртка старая, в руках пакет с вещами. Как бомж. – Я видела его тридцать два года, Алёна. В разных состояниях. И в хороших костюмах, и в тренировочных штанах. Сейчас моя очередь жить, а не смотреть, как он стоит с пакетом. Она бросила трубку. А я дочистила картошку. Поставила на плиту. И включила телевизор – громко, как давно не включала, потому что Виктор не любил. Телевизор показывал какой-то сериал. Я его не смотрела. Я просто слушала голоса, которые заполняют квартиру. Мою квартиру. Полностью, от плинтуса до плинтуса, мою. Потом, часа через два, телефон зажужжал сам – вибрацией на столе. Номер Виктора. Я смотрела, как он вибрирует, переползает по столу к краю. Один звонок. Второй. Третий. Я его не взяла. Ни на четвёртый, ни на пятый, ни на шестой раз – а он звонил шесть раз до полуночи. Я считала, бухгалтерская привычка. На следующий день Алёна написала в мессенджере: «Он у нас ночует. Временно». Я ответила: «Хорошо, солнышко, береги себя». И всё. Больше мы на эту тему не разговариваем. Алёна со мной сухо, дочь всё-таки. Говорит, я «сломала семью». Я говорю, что семью сломал тот, кто ушёл в субботу, оставив две котлеты на столе. Мы не сходимся. Он, я слышала, устроился сторожем на стройку. Живёт в бытовке. Кристина вышла замуж за другого – за какого-то директора автосалона, в Инстаграме всё выкладывает. А я утром пью чай в кружке с незабудками. Готовлю на одну порцию. Купила себе новый халат – не синий, а зелёный, с большими пуговицами. Сама выбрала, в магазине, примерила у зеркала. В зеркале – женщина пятидесяти четырёх лет. Седина на висках. Очки. Не пенсионерка. Просто женщина, которая наконец-то никому ничего не должна. Так вот, девочки, я к вам. Алёна со мной почти не разговаривает. Соседка тётя Валя вчера в лифте сказала: «Зой, ну прости ты его, он же мужик, с мужиками бывает». Бухгалтерша с работы сказала: «Зоя Павловна, ну как же дочь-то, она ведь разрывается». Родная сестра моя из Саратова сказала: «Зоюшка, он же без крыши над головой, возьми хоть на зиму». А я не беру. Перегнула я тогда с банком и с этим поручительством? Или правильно всё сделала – за тридцать два года стирки, двух котлет и «пенсионерки»? Вы бы как поступили, девочки? Пустили бы обратно мужа, которого год назад проводили мешком для мусора?

🍄Любителей собирать грибы обяжут оформлять пропуск в лес через портал «Госуслуги» для сбора редких видов грибов. Заявка, поданная на портале, будет рассматриваться в течение 15 дней. За сбор грибов, занесённых в Красную книгу, без соответствующего разрешения предусмотрена уголовная ответственность.

Трамвайная остановка у Королевского замка, 1966 год

Золотой закат (Мечта)

Красотищааааа!!!

В самом сердце Багратионовского района, в посёлке Долгоруково (бывший Домтау) есть здание, которое помнит и Третий рейх, и первые послевоенные годы, и наше время. Это — кирха Штаблак (Kirche Stablack). Её заложили 29 сентября 1935 года. Всего за 10 месяцев, к 31 июля 1936 года, здание из красного керамического кирпича было готово, а торжественное освящение состоялось 28 февраля 1937 года. Интересно, что само здание новое, а вот его душа — очень старая. Интерьер, алтарь, кафедра и даже скамьи, а также колокола, отлитые в Кёнигсберге в 1710 году мастером Иоганном Якобом Дорманном, сюда перенесли из более древней кирхи Кляйн Дексена, которая стояла в этих краях ещё в XIV веке. Здание возвели на цоколе из полевых камней. Его размеры — 25 на 14 метров, высота в коньке — 14 метров. У него была квадратная башня, а помещение отапливалось калориферами. 🔹 1945 год: Кирха пережила войну с минимальными повреждениями, однако её интерьер был утрачен. 🔹 Послевоенные годы: Здесь хранили урожай, держали лошадей, а позже оборудовали кинозал и клуб. Башню разобрали до уровня крыши, а черепицу сменил шифер. 🔹 Сегодня: С 1990-х годов и по сей день здание используется как Дом культуры и является объектом культурного наследия. За свою короткую довоенную историю в кирхе сменилось всего два пастора, которые служили в непростое время нацистской Германии. Что берёт за душу: здание сменило несколько жизней, но не было заброшено. Пусть и с изменённым обликом, кирха продолжает собирать людей — теперь уже в качестве Дома культуры. Бывали в этих местах? Может быть, у ваших родственников или знакомых хранятся воспоминания, связанные с ДК в Долгоруково? Делитесь в комментариях, это очень ценно.

Токаревка (Макунишкен ) Калининградская область, Нестеровский район Поселок знаменит мостом через реку Красная. Мост построили в 1901 г. Его высота - 25 м. Он реально исторический: это своеобразный музей - здесь есть рельсы с заводов Круппа 1920-40 гг., а также произведенные до 1914 г. на заводах Российской Империи.

Красиво!