Провuнцuальная, я не сmолuчная.
Люблю Есенuна в его велuчuu.
Люблю Русь-маmушку с её nросmорамu,
Гgе мы рослu гурьбой не за заборамu.
Обыкновенная, nорою грешная.
Жuву весну свою mроnой несnешною.
Ношу за nазухой луч солнца уmреннuй,
Душа сnлела ему гнезgо уюmное.
Бываю разная, nорой nечальная.
Люблю я mраnезы кофейно-чайные
Вnрuкуску с облаком, вnрuгляgку с небушком...
Морщuнкu на лuце – mак эmо внешнее.
Душа-nроказнuца всё хорохорumся,
И снumся ей nорой в цвеmу околuца,
Гgе mравы клоняmся оm рос меgвяные,
А наg рекой рассвеm nрumuх с mуманамu.
И в край ромашковый, вновь босоногая,
Пыmаюсь заново сыскаmь gорогу я.
А солнце каmumся, к закаmу клонumся.
Не gокучай, nрошу, моя бессоннuца...
© Ольга Колоm
**МАСТЕРСКАЯ РЕСТАВРАЦИИ СНОВ**
**История 7. Сон пианистки**
*Эпиграф: "Сон - как ноктюрн: он звучит даже тогда, когда пальцы уже не помнят клавиш".*
Клиентка пришла в тот час, когда город затихает между днем и ночью - ни свет, ни тьма, а что-то среднее, как пауза между нотами. Она была хрупкая, с тонкими руками, на которых проступали синие жилки, будто под кожей текла не кровь, а чернила нотной бумаги. Пахла она старым деревом, канифолью и чем-то неуловимо грустным - как запах концертного зала после того, как зрители ушли. В руках она несла не колбу, не горшок, не фонарь - она несла свернутый в трубку нотный лист, перевязанный выцветшей лентой.
- Элеонора Марковна, - представилась она. Голос у нее был тихий, но чистый, как камертон. - Пианистка. Сорок пять лет я играла для залов, которые аплодировали стоя. А для себя... для себя я разучилась слышать музыку.
Она развернула нотный лист на прилавке. Бумага была желтая, края истерлись, некоторые ноты выцвели до неразборчивости. Но это был не просто лист - внутри него, между строк, жил сон. Маленький, дрожащий, как последняя нота, которая боится раствориться в тишине. Посреди сна стоял рояль - черный, лакированный, с поднятой крышкой. А за роялем сидела фигурка - она сама, молодая, с прямой спиной и пальцами, готовыми коснуться клавиш. Но клавиши были немые. Серые. Без звука.
- Жалоба? - спросил я.
- Молчит, - сказала она. - Каждую ночь мне снится один и тот же концертный зал. Тот самый, где я играла последний раз. Я сижу за роялем, руки на коленях, и знаю: если сыграю эту пьесу до конца - она услышит. Моя дочь. Она сидит в первом ряду, в темноте, и ждет. Но я касаюсь клавиш - и ничего. Ни звука. Только тишина, густая, как вата. Я пробую снова - тишина. Зал пустеет. Дочь уходит. И я просыпаюсь. Двадцать лет подряд. В момент, когда она встает и идет к выходу.
Я взял нотный лист в руки. Бумага была теплая, как ладонь человека, который долго держал ее у сердца. Я посмотрел на просвет: между нотами, в самих интервалах, зияли провалы. Не чернильные пятна - пустоты. Кто-то вырезал звук из этого сна, аккуратно, как хирург.
- Элеонора Марковна, - спросил я, - что случилось после того концерта? Двадцать лет назад.
Она закрыла глаза. Ее тонкие пальцы сжались, будто все еще чувствуя под собой ivory клавиш.
- Я доиграла. Зал аплодировал. Я вышла на бис. А когда вернулась в гримерку... ее там не было. Она ушла. Сказала потом, что ей надоело ждать. Что музыка забрала меня целиком, и для нее места не осталось. Я звонила. Писала. Она не отвечала. А через год... через год ее не стало. Автокатастрофа. Мне позвонили из больницы. Я приехала, но было поздно. Она так и не услышала, как я играю ту пьесу. Ту самую, которую писала для нее.
Это был диагноз. Сон - как струна: он звучит, пока натянут между двумя точками - между исполнителем и слушателем. Ее сон потерял слушателя. Струны внутри рояля провисли от горя. Клавиши онемели не потому, что сломались - а потому, что пианистка до сих пор наказывала себя тишиной. Она запретила себе звучать там, где дочь не могла услышать.
Я перенес сон из нотного листа в стеклянную колбу - мы делаем так с музыкальными снами, чтобы бумага не рассыпалась от вибрации. Взял самый тонкий камертон и каплю "резонанса памяти" - мы дистиллируем его из эха последних аккордов, которые кто-то не успел доиграть.
Первым делом я настроил струны внутри рояля. Они были покрыты не пылью - они были покрыты молчанием. Двадцать лет невысказанных "прости" осели на них серым налетом, глуша каждый обертона. Я провел камертоном вдоль каждой струны, и каждая тихо зазвенела, сбрасывая с себя тишину, как змея сбрасывает кожу.
- Держитесь, - сказал я. - Сейчас будет больно. Но необходимо.
Пианистка схватилась за край стола. Ее костяшки побелели. Когда последняя струна очистилась, рояль внутри колбы вздрогнул, и крышка поднялась чуть выше, будто инструмент вздохнул.
- Теперь главное, - сказал я. - Элеонора Марковна, посмотрите на зал. Кто там сидит?
Она наклонилась над колбой, щуря…
**МАСТЕРСКАЯ РЕСТАВРАЦИИ СНОВ**
**История 5. Сон садовницы**
*Эпиграф: "Сон - как семя: он прорастает только там, где его не боятся поливать слезами".*
Клиентка пришла на рассвете, когда мастерская еще пахла ночной лавандой. Она была тихая, как человек, который долго нес в руках что-то хрупкое и боится разжать пальцы. На плечах - старый вязаный платок, пахнущий сырой землей и полынью. В руках она держала глиняный горшок, накрытый льняной тряпицей.
- Вера Сергеевна, - представилась она. - Садовница. Сорок лет я выращивала цветы для чужих свадеб и похорон. А свой сад... свой я потеряла.
Она осторожно сняла тряпицу. В горшке лежал не цветок - лежал сон. Маленький, сморщенный, как высохшая луковица тюльпана. Из него торчал один бледный росток, едва живой.
- Жалоба? - спросил я.
- Не всходит, - сказала она. Голос у нее был тихий, как шелест листьев. - Каждую ночь мне снится мой сад. Тот, что был за домом. Я стою на коленях в земле, сажаю вот эту самую луковицу. И знаю: если она распустится до восхода - он вернется. Мой внук. Он уехал в город учиться и обещал приехать на первое цветение. Но росток замирает. Лепестки не раскрываются. Солнце встает - и все рассыпается в прах. Десять лет я просыпаюсь в этот момент.
Я взял горшок в руки. Сон был холодный, как земля после заморозка. Я посмотрел ближе: корни внутри были живые, но стянутые, будто кто-то завязал их тугим узлом. Не от холода. От чего-то другого.
- Вера Сергеевна, - спросил я, - что случилось в то утро, когда он не приехал?
Она закрыла глаза. Ее руки, привыкшие к земле, дрогнули.
- Он не приехал. Я ждала. Тюльпаны раскрылись. Я решила, что он забыл. Город затянул. А потом позвонили... Он попал в аварию. На трассе. Ровно в тот час, когда мои цветы должны были распуститься. Если бы я позвонила раньше... Если бы сказала, как сильно жду...
Это был диагноз. Сон - как корень: он тянется туда, где есть свет. Ее сон застрял в темноте невысказанных слов. Она не успела сказать "приезжай", и росток не знал, куда расти. Земля сна окаменела от молчания.
Я пересадил сон в стеклянную колбу с питательным грунтом - мы готовим его из росы, собранной на рассвете, и пепла сожженных писем, которые так и не отправили. Взял самый тонкий пинцет и каплю "живой воды" - мы храним ее для снов о тех, кого не успели полюбить вслух.
Первым делом я развязал корни. Они сопротивлялись, как живые. Садовница ахнула, прижав руку к груди. Когда узел разошелся, из корней потянулась тонкая серебристая нить - те самые слова, которые она не сказала десять лет назад. Я собрал их на иглу, как собирают утреннюю паутину.
- Держитесь, - сказал я. - Сейчас будет больно. Но необходимо.
Я вложил собранные слова в почву, прямо под луковицу. Колба дрогнула. Росток выпрямился.
- Теперь главное, - сказал я. - Вера Сергеевна, посмотрите на бутон. Что вы видите?
Она наклонилась над колбой, щурясь сквозь слезы.
- Закрытый, - прошептала она. - Всегда закрытый. Я не успеваю.
- Нет, - сказал я. - Смотрите внимательнее.
Она смотрела долго. И вдруг ее лицо изменилось, как меняется лицо человека, который наконец почувствовал запах весны после долгой зимы.
- Он дышит, - сказала она. - Лепестки шевелятся. Он ждет меня.
- Именно, - кивнул я. - Вы не опоздали. Вы просто молчали. А теперь скажите.
Я взял крошечное семечко - "семя голоса", выращенное на подоконнике мастерской из эха чужих признаний. Оно было теплое, как первый солнечный луч на щеке. Я посадил его рядом с луковицей. Почва внутри колбы засветилась мягким зеленым светом. Бутон начал раскрываться - медленно, лепесток за лепестком, розовый, нежный, живой.
- Теперь слушайте, - сказал я. - Сон дойдет до восхода. Цветок распустится. Но вы не будете ждать его в саду. Вы выбежите на дорогу. Туда, где трасса. Вы успеете. Вы возьмете его за руку и приведете домой, к цветам. Так устроены сны о несказанном - они дают нам второй шанс сказать то, что мы проглотили вместе со слезами. Согласны?
- Согласна, - прошептала она. Голос ее дрожал, как стебель на ветру.
Я зак…
Муж ушёл на рыбалку и не вернулся — лодку нашли перевёрнутой, а через семь лет он вернулся, когда жена уже перестала ждать
Он ушёл на реку в пятницу.
Обычное дело. Северный июль — белые ночи, комары, тихая вода. Взял удочки, мережи, термос с чаем, краюху хлеба. Поцеловал жену в щёку — по привычке, не задумываясь. Сказал:
— К вечеру вернусь. Уху сварим.
И ушёл.
Она стояла на крыльце. Смотрела, как он спускается к реке. Широкая спина. Старая штормовка. Резиновые сапоги. Тяжёлая походка — враскачку. Ей вдруг захотелось окликнуть. Сказать что-то. Не по делу. Просто так. Но она сдержалась. Подумала: «Вечером скажу».
И не сказала.
Лодку нашли на следующий день.
Пустую. Перевёрнутую вверх дном. Она кружила в заводи, у дальнего берега, зацепившись за корягу. Удочки — на месте. Мережи — на месте. Термос — плавал рядом. А его — не было.
Подняли всю деревню. Мужики собрали багры, сети, лодки. Три дня прочёсывали реку. До самых низовьев. До островов. До затонов. Водолазы приезжали из района — ничего.
Неделю искали. Потом — месяц. Потом — перестали.
Следователь сказал:
— Утонул. Тело унесло течением. Бывает.
И закрыл дело.
Ей было тридцать три, когда он пропал. Красивая. Статная. Северная женщина — с крепкими руками, широкими бёдрами, русой косой. Четырнадцать лет вместе. Детей не нажили — Бог не дал, а может, и не хотели по-настоящему. Жили вдвоём. Дом. Огород. Коза. Куры. Всё как у всех.
После его исчезновения она почернела.
Нет, не так. Она не плакала на людях. Не причитала. Не билась головой о стену. Она просто — замолчала. На полгода. С соседями — два слова. С почтальоном — кивок. В магазине — список на бумажке, протянутый молча.
Она ходила на реку. Каждый вечер. Садилась на берег. Смотрела на воду. Как будто ждала: вот сейчас — выйдет. Отряхнётся. Скажет: «Ну, чего ты? Живой я. Живой».
Но он не выходил.
Через год она перестала ходить. Потому что поняла: не выйдет. И тогда — заплакала. Один раз. На всю ночь. А утром встала. Умылась. И сказала сама себе:
— Живи.
И зажила. Медленно. Трудно. Как трава сквозь асфальт пробивается — так и она.
Егор появился через три года.
Из соседней деревни. Вдовец. Жена умерла от рака. Остался один с дочкой-подростком. Спокойный. Работящий. Не пил. Не болтал лишнего. Руки — золотые. Он пришёл чинить ей крыльцо — попросила через общих знакомых. И остался.
Не сразу. Полгода ходил. То дров наколет. То забор поправит. То сена привезёт. Сидели на кухне. Пили чай. Молчали. Хорошо молчали — не тягостно.
Через год расписались. Тихо. Без свадьбы. Без гостей. Просто сходили в сельсовет — и всё. Дочка его, Таня, к тому времени в город уехала, в училище. Остались вдвоём.
Жили хорошо. Ровно. Без страсти, но с теплом. Как два старых дерева, что срослись корнями. Егор её не торопил. Не лез в душу. Знал — там, в глубине, ещё живёт тот, первый. И не гнал его. Понимал.
А на седьмой год — он вернулся.
Был вечер. Осень. Сентябрь. Уже смеркалось рано. Дождь шёл третий день подряд — мелкий, противный, северный дождь, от которого ломит кости. Они с Егором сидели на кухне. Она вязала. Егор читал газету. Радио тихо бормотало.
И вдруг — стук в дверь.
Три удара. Тяжёлых. Медленных.
Она подняла голову. Егор отложил газету.
— Кого это в такую погоду? — сказал он.
— Не знаю. Может, почтальон. Или Нина за солью.
Встала. Пошла в сени. Открыла дверь.
На пороге стоял муж.
Он изменился. Но она узнала сразу. Узнала бы из тысячи. Из миллиона.
Постарел. Похудел. Лицо — осунувшееся, серое. Глаза — ввалились. Волосы — совсем седые, хотя ему было всего сорок пять. Одет — в чужое. Пальто с чужого плеча. Сапоги — не по размеру. В руке — старый рюкзак, затасканный до дыр.
— Здравствуй, — сказал он. Голос — хриплый. Чужой. — Вот... вернулся.
Она стояла. Держалась за дверной косяк. Ноги — не держали. Губы — не слушались. Сердце — стучало где-то в горле.
— Ты... — прошептала она. — Ты...
— Я, — сказал он. — Прости. Я знаю — не имею права. Но я пришёл.
Из кухни вышел Егор. Увидел. Остановился. Молчал. Смотрел…
ВИТРИНА С ЧУЖИМ СМЕХОМ.
Я шла по улице, которая не имела имени – только номер, выцветший на медной табличке у фонаря. Город лежал подо мной, как карта, которую я когда-то сложила и забыла где. Камни мостовой были тёплыми, будто в них ещё жила чья-то походка. Я искала одно воспоминание. Не своё – или своё, но из будущего. То, которое обещали мне вернуть, если я найду его первой.
На углу стояла лавка с глухой деревянной дверью. В витрине – не товары, а пыль. Пыль лежала слоями, как страницы книги, которую никто не открывал. Я прижалась лбом к стеклу – холодному, как вода в ноябрьском колодце – и увидела: в глубине, между пылинками, стояла маленькая стеклянная баночка. Внутри что-то светилось. Не огонь – скорее, смех. Чей-то смех, застывший в янтаре.
"Это не твой", – сказал голос за спиной.
Я обернулась. Старик в пальто цвета мокрого асфальта курил трубку, хотя дыма не было. Только запах – терпкий, как старые письма.
"А чей?" – спросила я.
"Тот, кто его оставил, ушёл давно. Может, вчера. Может, в прошлом году. Здесь время – как вода в раковине: кружится, кружится, и не знаешь, куда утекает".
Я кивнула и пошла дальше. Улица сужалась, превращаясь в коридор из окон. В каждом окне – отражение. Но не моё. В одном – я, смеющаяся, с букетом полевых цветов. В другом – я, плачущая над разбитой чашкой. В третьем – я, которой ещё нет, и она смотрит на меня с тихим удивлением, будто на старую фотографию.
"Ты ищешь то, чего ещё не было?" – спросило отражение из третьего окна.
Я не ответила. Отвернулась и пошла дальше.
У остановки стояла скамейка. Кованая, с узорами, похожими на забытые имена. Под ней – тень. Я наклонилась, заглянула. Там лежала маленькая записка, пожелтевшая от времени. "Я вернусь, когда ты перестанешь ждать". Почерк был знакомый – до боли в груди. Но чей – я не могла вспомнить. Я сунула записку в карман. Карман был пуст, но записка оказалась в нём, как будто всегда там и была.
Переулок свернул вправо – туда, где время обычно ломается. На стене висели часы без стрелок. Под ними – табличка: "Здесь продают завтра". Дверь была приоткрыта. Я заглянула внутрь – там пахло свежей выпечкой и чем-то ещё, неуловимым, как обещание. За прилавком стояла женщина с седыми волосами, заплетёнными в косу. Она не подняла глаз.
"У вас есть завтра?" – спросила я.
"Есть, – ответила она, не отрываясь от книги. – Но тебе оно не подойдёт. Твоё завтра ещё не испечено".
Я закрыла дверь. Дверь захлопнулась сама – тихо, как вздох. Город продолжался. Фонари зажглись – янтарные, тёплые, как мёд в стеклянной банке. Туман спустился с крыш, лёг на брусчатку, на перила мостов, на мои ресницы. Я шла и чувствовала, как где-то внутри меня что-то сворачивается – не боль, не радость, а само время. Оно складывалось, как бумага, в бесконечное число раз, и каждый сгиб был чьим-то забытым обещанием.
У витрины булочной я остановилась. В отражении – не я. Девушка с русыми волосами, в пальто цвета пыльной розы. Она держала в руках ту самую баночку со смехом из лавки. Посмотрела на меня – и улыбнулась. Не мне – себе. Или тому, кого я ещё не встретила.
"Ты нашла?" – спросила я у отражения.
Она покачала головой. "Я перестала искать".
И тут я поняла. То, что я искала, – не было потеряно. Оно просто шло мне навстречу, в другом виде, в другом времени, в другом отражении. И чтобы встретить его, нужно было сделать одно – перестать бежать. Перестать вглядываться в витрины. Перестать заглядывать под скамейки. Я остановилась посреди улицы. Туман обнял меня, как старая подруга. Фонари мигнули – один, второй, третий – будто моргнули. Я медленно раскрыла ладони. В них ничего не было. И в то же время – всё.
На мосту я остановилась. Перила были холодные, покрытые каплями росы. Внизу текла река – чёрная, как чернила, в которых кто-то написал и тут же стёр чьё-то имя. Я наклонилась, посмотрела в воду. Там, на дне, лежала моя тень. Но она смотрела на меня не снизу вверх – а сбоку, будто мы шли рядом по разным берегам одной и той же реки.
"Ты идёшь со мной?" – с…
загрузка
Показать ещёПравая колонка