Женские романы о любви

– Мы переселились сюда из Молдавии. Приехали однажды в гости к брату мужа. Тут случайно продавался домик, вот и купили, – женщина лет сорока, миловидная, худощавая, с живыми серо-зелёными глазами, произнесла это негромко, глядя не на своего соседа, а в окно автобуса, который катился мимо огромного поля, на котором колосилась золотистая пшеница. Агафья Андреевна, сидевшая через проход с корзинкой помидоров на коленях, навострила уши. Чужие истории она любила всегда – с тех пор, как муж умер и разговоры в очередях стали единственным развлечением, не считая телевизора. Но ведь с ним-то ничего не обсудишь, а рассказы из первых уст всегда интереснее. Вскоре выяснились интересные детали, которые Агафья Андреевна слушала с большим интересом. Оказалось, что молодую женщину из Молдавии родом зовут Марианна. Она рассказывала, пока автобус мягко катился по новенькой автомагистрали – асфальт был уложен недавно, не имелось на нём ни единой заплатки или неровности, и салон словно плыл по воздуху. За

Ночь накрыла степь быстро, как это бывает в конце лета, когда день ещё не готов отпускать, а темнота уже спешит занять его место. Только что небо на западе тлело багровой полосой, узкой, точно прогоревший фитиль, – и вот уже вокруг сгустился такой мрак, что Никита с трудом различал дорогу под ногами. Он шёл уже несколько часов, сам толком не понимая, сколько именно – время растворилось в этой бесконечной, монотонной ходьбе, в мерном шорохе шагов по пыли, в стрекоте кузнечиков, доносившемся откуда-то из высокой травы, как будто степь дышала этим звуком, не переставая ни на секунду. Рюкзак давно оттянул плечи, лямки натёрли кожу до горячего, ноющего жжения, ступни гудели от усталости, но мальчик упрямо шёл дальше, потому что остановиться означало лечь прямо здесь, на обочине, и, может статься, больше не встать. Он был ещё слишком мал, чтобы хорошо знать природу родного края, но почему-то казалось, что тут могут водиться волки. Или какая-нибудь хитрая лиса придёт и укусит, проверяя, жив л

Елену Коваль привезли обратно на третий день, под вечер, на том же «УАЗике», что увозил её в Особый отдел. Военврач Жигунов узнал об этом раньше остальных: его вызвал к себе Борщ, коротко бросив в трубку рации: «Зайди, есть разговор». В кабинете, кроме комбата, находился представитель контрразведки без знаков различия. – Капитан Черных, Особый отдел, – кратко представился он, протягивая руку. – Старший лейтенант Жигунов, – ответил Денис. – А ведь мы с вами немного знакомы, товарищ старший лейтенант, – неожиданно улыбнулся особист, показавшийся поначалу очень серьёзным. – Простите, не припоминаю, – признался Гардемарин. – В батальоне специального назначения, который я курировал некоторое время назад, служил рядовой Родион Раскольников. Он много о вас рассказывал и о вашем госпитале. – Так это вы тот самый куратор, который с ним… – Жигунов замялся, чтобы не наболтать лишнего. – Да, это я. Готовил Родиона к поступлению в нашу академию. Но, к сожалению, немного мы с ним не успели раскрыть

Доктор Звягинцев стоял у окна операционной, сжимая телефон в руке, и смотрел в темноту за стеклом. Оно ощущалось холодным даже сквозь ткань халата и рубашки – Пётр Андреевич машинально прижался к нему предплечьем, и ему показалось, что по коже, отрезвляя лучше любого кофе, медленно расползается лёд. Снаружи не было ничего примечательного, кроме фонарного столба и мокрого асфальта, блестевшего после недавнего дождя, но хирург всё равно смотрел туда в ожидании, что вот-вот появится курьерская машина, от которой уже сорок минут не было ни слуху ни духу. Контейнеры с органами стояли на стерильном столике: аккуратно упакованные, промаркированные, готовые к отправке, с включёнными датчиками, указывающими на температурный режим, и таймером. Это были не просто термосы, как в те годы, когда доктор Звягинцев только начинал карьеру в медицине, а высокотехнологичные системы, решающие целый комплекс задач – от поддержания жизнеспособности органа до обеспечения безопасности и мониторинга в реальном

Внизу проплывала бескрайняя пустыня. Луна висела высоко, крупная и жёлтая, как ломоть спелой дыни, и давала достаточно света, чтобы различать контуры местности внизу: барханы с острыми, будто прочерченными по линейке гребнями, редкие скальные выходы, торчащие из песка, точно обломанные зубы, извилистые русла давно пересохших рек. Стас держал машину невысоко, почти касаясь верхушек самых высоких дюн, – так было проще сливаться с окружающим пространством, и если бы снизу кто-то недружественный заметил вертолёт, то не успел бы открыть огонь. В кабине пахло горячим металлом и чем-то ещё – тем особым запахом, что появляется в технике после долгих часов работы на высоких нагрузках, смесью машинного масла и перегретой обшивки. Голоса почти не звучали, за исключением коротких фраз по рации: второй пилот периодически докладывал на базу, что Ноль тринадцатый движется по маршруту, обстановка спокойная. Уже через сорок минут они были у цели. Деревня Тегаза, которую даже на спутниковых картах далек

– Вы меня допрашивать будете? – спросила она. Жигунов усмехнулся и отрицательно помотал головой. – Я хирург. Допрашивать не умею. То есть абсолютно. – Зачем же вы тогда привели меня сюда? – Коваль оглянулась вокруг, её взгляд скользил по обитым досками стенам землянки и уложенным сверху брёвнам наката. – Просто побеседовать. – Вы по совместительству контрразведчик? – Снова не угадали. – Тогда я не понимаю, – она устроилась удобнее на табурете, очень осторожно, будто боялась, что тот развалится под ней. Её руки ещё дрожали, и она сжимала пальцы в кулаки, пытаясь их скрыть. – Меня один человек попросил. Ему хочется узнать, как живут простые люди там. На той стороне. Он давно уже находится здесь и соскучился по простым житейским историям, – Денис говорил спокойно, стараясь расслабить напряженную атмосферу. Он видел достаточно испуганных людей, чтобы знать: больше всего тревожит именно молчание, неизвестность. – Вы имеете в виду своего командира, того подполковника? – Вы очень проницательн

Ночь опустилась на расположение медбата быстро, как это всегда бывает в конце лета: только что над лесом висело закатное зарево, а через полчаса уже нельзя было разглядеть толком вытянутой руки. К тому же резко похолодало: днём температура превышала тридцать градусов, к ночи резко понизилась до двадцати, а прошлым ранним утром вообще было всего одиннадцать. Все, кто никогда не жил в резко континентальном климате, ахали и охали, удивляясь этому. Жигунов, привыкший к подобному в Саратовской области, лишь посмеивался над ними. Теперь он сидел у входа в блиндаж, накинув куртку, и вполголоса переговаривался с Порохом. Говорили ни о чём: о погоде, о том, что после ночного обстрела до сих пор попахивает гарью, о том, что утром, наверное, снова привезут раненых. Лёня был непривычно тих – сказывалась усталость последних суток: пару дней назад через них прошёл целый поток раненых, и за всё это время никто толком не спал больше трёх часов подряд. Денис и сам чувствовал, как наваливается та вязкая

– Именно этого они и добиваются, – сказал Золотов. – Чего? Игорь сидел напротив меня, спокойно объясняя то, что сама никак не хотела принимать. На столе давно остывал кофе, который машинально налила ещё час назад, а рядом лежал телефон с открытой страницей очередной статьи. Ничего нового там, по сравнению с первой, не появилось. Просто каждый последующий блогер (или журналист, между ними теперь не заметишь разницы) старательно пережёвывал предыдущий текст, пытаясь выглядеть оригинальнее. Потому мне с прочтением новых публикаций становилось всё очевиднее, что всё это – тщательно спланированная акция в медиапространстве. Кто-то хорошо заплатил блогерам, чтобы они распространяли всю ту грязь, которая содержалась в первом материале. – Они хотят, чтобы ты начала оправдываться публично, – продолжил Игорь. – Чтобы ты сама рассказала людям о Феде, о его прошлом, о том, где он жил, как оказался у нас, какие у него были проблемы со здоровьем. Им нужны документы, фотографии, медицинские сведения

Никольский достал из папки копию документа и положил её рядом с остальными. – Этот документ я подписал примерно четыре месяца назад. Я нахмурилась. Пальцы сами собой сжались в замок. Поймала себя на том, что задержала дыхание – глупая, детская привычка, которая появлялась у меня в моменты, когда хотелось притвориться, что ничего не слышу. Потому что мало ли какие новости за этим последуют? – Что это? – спросила, стараясь не выдать волнения. – Изменение порядка управления активом, о котором я вам только что рассказал. – Да, но вы же сказали, что не меняли этот документ. – Нет. – Тогда я ничего не понимаю, простите. Можно посмотреть? – Конечно. Я взяла бумагу, внимательно изучила, увидела внизу автограф Алексея Сергеевича и вопросительно посмотрела на собеседника. – Ничего не понимаю. Вот же ваша подпись. – Похоже, что да. Я посмотрела на него внимательнее. Он сидел напротив – прямой, собранный, руки сложены на столе. В глазах, чуть глубже обычной сдержанности, пряталось что-то новое, че

Полковник Ковалёв посмотрел на Мариам и приказал отвести её в отдельную комнату. Пивовар стоял рядом, глядя на её худые плечи, на руки, которые дрожали, несмотря на то, что она старалась держать их спокойно. Он смотрел на её бритую голову, которая делала её похожей на мальчика, и думал о том, что люди, которые вырастили её, сделали из неё оружие. Что она, возможно, не знает другой жизни – только страх, ложь и постоянное выживание. Что, возможно, все её отвратительные поступки были продиктованы не злом, а страхом, который въелся в неё так глубоко, что уже не отделялся от её личности. Но это не оправдывало её. Не для него или бойцов отряда. Он повернулся и ушёл, оставив её в руках тех, кто будет искать ответы на вопросы, которых у него самого не было. Пивовар знал, что военные действия оставляют глубокие шрамы на всех, и что, возможно, страдания этой девушки были глубже, чем у многих. Однако спецназовцу было также прекрасно известно: нельзя позволить себе забывать тех, кто стреляет в тво