Валерий Коробов

Слух пошёл на третий день. Аграфена узнала об этом от Настеньки — та прибежала с улицы запыхавшаяся, с горящими глазами. — Мам! Тётя Нюра сказала, что ты к кулаку ходила! Что ты теперь с ним заодно! Аграфена выронила ложку, которой мешала кашу. Ложка упала на пол, забрызгав половицы. Глава 1 Слух пошёл на третий день. Аграфена узнала об этом от Настеньки — та прибежала с улицы запыхавшаяся, с горящими глазами. — Мам! Тётя Нюра сказала, что ты к кулаку ходила! Что ты теперь с ним заодно! Аграфена выронила ложку, которой мешала кашу. Ложка упала на пол, забрызгав половицы. — Кто сказал? — Тётя Нюра. Она у колодца говорила. Тёте Клаве. А я слышала. Аграфена вытерла руки о передник и вышла на улицу. У колодца стояли три бабы — Нюра, Клава и ещё одна, молодая, из новеньких, приехавших после войны. Они замолчали, когда Аграфена подошла. Замолчали так, как молчат люди, которых застали за чем-то нехорошим. — Нюра, — сказала Аграфена, подойдя вплотную. — Ты чего про меня говоришь? Нюра — баба к

Аграфена стирала в корыте, когда во дворе залаял Полкан. Собака у них была старая, лаяла редко — на чужого, на нищего, на почтальоншу. Но сейчас Полкан зашёлся хриплым, надрывным лаем, словно чуял не просто чужого, а какую-то беду. По раскисшей от осенних дождей дороге, мимо покосившихся плетней, к её дому шёл старик. Не из их села — она знала всех в Крутогорье. Чужой. Аграфена стирала в корыте, когда во дворе залаял Полкан. Собака у них была старая, лаяла редко, больше для порядка — на чужого, на нищего, на почтальоншу. Но сейчас Полкан зашёлся хриплым, надрывным лаем, словно чуял не просто чужого, а какую-то беду. Аграфена вытерла руки о передник, выглянула в окно. По раскисшей от осенних дождей дороге, мимо покосившихся плетней, к её дому шёл старик. Не из их села — она знала всех в Крутогорье, от мала до велика. Чужой. В поношенном пальто не по погоде, сером, с чужого плеча, подпоясанном верёвкой. В руке — палка, простая, берёзовая, с обмотанным тряпкой концом. Шёл он медленно, тяж

Дом Бурова стоял на краю села, у самого леса. Дарья толкнула калитку и вошла во двор. Он сидел на крыльце с газетой — тихий, вежливый, аккуратный. Увидел её — и на секунду замер. Всего на секунду. Но Дарья увидела: в его глазах мелькнул страх. Быстрый, как молния. И тут же исчез. Глава 1 Первым делом Дарья решила посмотреть ведомости. Те самые, что приносил на подпись Буров. Она помнила, что подписывала их в тот день — числа восемнадцатого, ближе к вечеру. Но копий у неё не осталось: все документы хранились в конторе, в бухгалтерии, а туда ей теперь вход был закрыт. — Значит, так, — сказала Анна Петровна, когда Дарья пришла к ней на следующее утро. — Я схожу в контору. Скажу, что мне нужна справка о стаже для пенсии. А ты пока посиди у меня, подумай. Вспомни всё, что можешь. Она ушла. Дарья осталась одна в маленькой комнате, заставленной книгами. На стенах — фотографии выпускников, старые, пожелтевшие. Среди них — и она сама, маленькая, с косичками, в белом фартуке. Она смотрела на это

Утро в Ольховке пахло дымом и мокрой землёй. Дарья Сотникова шла по разбитой дороге, прижимая к груди сумку с документами, и не знала, что через десять минут её жизнь разделится на «до» и «после». Она открыла сейф — и замерла. Внутри лежали газеты. Утро в Ольховке пахло дымом и мокрой землёй. Дарья Сотникова, заведующая колхозной кассой, шла по разбитой дороге, прижимая к груди сумку с документами. Дождь прошёл ночью, и грязь чавкала под резиновыми сапогами. Она не любила эту дорогу — от дома до конторы было с километр, но после дождя казалось, что идёшь по болоту. В конторе было пусто. Сторож Пал Палыч, старик с седыми усами, сидел у печки и грел руки. — Ранняя ты сегодня, Дарья, — сказал он, не поднимая головы. — Отчёты надо сдать до обеда, — ответила она, снимая сапоги у порога. — Председатель вчера весь вечер ругался, что квартальный не готов. — Ну-ну, — Пал Палыч зевнул. — Иди, работай. Дарья прошла в свой кабинет — маленькую комнату с одним окном, столом и железным сейфом в углу.

Через три дня в Выселки пришла беда. Сначала заболел мальчик, потом его мать, потом соседка, потом ещё двое детей. Нина поняла сразу — она видела это на фронте, в сорок третьем, когда в госпиталь привезли раненых из-под Харькова. Тиф. Он не прощает ошибок и не жалеет никого. И тогда она сделала то, за что её могли отдать под суд: пошла по домам — одна, ночью, зная, что завтра может уже не встать. Глава 1 Совещались долго. Нина сидела на крыльце, кутаясь в шинель. Народ не расходился — стояли во дворе, переговаривались вполголоса. Татьяна принесла ей кружку горячей воды, Аграфена подложила под спину свою шаль. Нина пила воду и смотрела на серое небо. Наконец дверь открылась. Вышел мужчина в очках. Вид у него был усталый. — Нина Сергеевна, — сказал он. — Зайдите. Она вошла. Валентина Сергеевна сидела красная, злая, с поджатыми губами. Женщина в халате собирала бумаги. Круглов всё ещё стоял у стены. — Мы приняли решение, — сказал мужчина в очках. — Увольнять вас не будем. Нина молчала. —

Поезд шёл двое суток, и всё это время Нина просидела у окна, не смыкая глаз. За стеклом тянулись разбитые полустанки, обгоревшие вагоны, бабы в стёганых фуфайках. Она ехала в глухое село Выселки — за тишиной, которую потеряла на войне. Она ещё не знала, что тишины там не будет. Будет другое: чужие двери, ночные тропы, женские слёзы и раны, которые никто не лечил. И люди, которые сначала её не приняли, а потом встали за неё стеной. Поезд до станции Сурок шёл почти двое суток, и всё это время Нина просидела у окна, не смыкая глаз. За стеклом тянулась одна и та же картина: разбитые полустанки, обгоревшие остовы вагонов на запасных путях, бабы в стёганых фуфайках, копающиеся в огородах. Осень сорок шестого выдалась ранняя, холодная. Дожди шли каждый день, и земля, казалось, никогда уже не проснётся. Она сошла на маленькой станции, где кроме неё и путевого обходчика никого не было. Чемодан у Нины был лёгкий — шинель, две смены белья, томик Чехова, фотография. На фотографии смеялся парень в

Муж бредил и звал чужое имя. Мальчик на печи не спал и смотрел в темноту. А Клавдия сидела между ними — одна, в пустом доме, в занесённом снегом селе, — и понимала: если она сейчас остановится, умрёт не только Степан. Умрёт всё, что ещё можно было спасти. Глава 1 Степан бредил всю ночь. Клавдия сидела рядом на табурете, меняла ему компрессы, поила из ложки водой — он глотал, давился, но не просыпался. К утру жар не спал. Лицо у него стало серым, губы потрескались, и он всё время что-то говорил — тихо, неразборчиво, как будто разговаривал с кем-то, кого в избе не было. Клавдия слушала. Не хотела — слушала. — Аня, — сказал он один раз. Чётко, ясно, так, что у Клавдии руки опустились. — Аня, не надо. Я сам. Она сидела и смотрела на его лицо. На то, как шевелятся губы, произнося чужое имя. Женское. То, которое он не должен был произносить никогда. Особенно здесь. Особенно при ней. «Вот оно, — подумала Клавдия. — Вот что он там делал. Вот кого он вспоминает. Не меня. Её». Она встала. Вышла

Клавдия услышала скрип калитки — тот самый, который пять лет слушала во сне. Она вышла во двор и остановилась. Муж стоял посреди двора. Живой. И держал за руку чужого мальчика. «Это мой сын», — сказал он. И в этот миг всё, что Клавдия ждала, молила и выстрадала за пять лет, рухнуло в один миг. Клавдия услышала скрип калитки, когда доила корову. Руки сами разжались, подойник звякнул о подойник, молоко плеснуло на сапоги. Она выпрямилась так резко, что в пояснице что-то хрустнуло, и пошла к дому — не бегом, нет, шагом, потому что бежать по осенней грязи в тяжёлых сапогах всё равно не получится, а спотыкаться при людях она не хотела. Калитка скрипела всегда одинаково. Так же она скрипела пять лет назад, когда Степан уходил. И так же — когда почтальонка Нюрка приносила письма. Клавдия знала этот звук наизусть, как знала и то, что сегодня, в конце октября сорок пятого, ждать больше некого. Все, кто должен был вернуться, уже вернулись. Или не вернулись никогда. Но калитка скрипнула. Она вышл

В августовский вечер в дом Агафьи постучала молодая женщина. «Я его мать», — сказала она. Агафья вырастила этого ребёнка, не спала ночами, слышала его первое слово. И теперь она должна решить: отдать его или бороться. Но что значит быть настоящей матерью? Глава 1 Она вошла медленно, будто каждый шаг давался ей с трудом. Остановилась посреди избы, не зная, куда себя деть — то ли на лавку сесть, то ли так и стоять. Рюкзак сняла, поставила у порога, но не выпустила из рук лямки. Агафья закрыла дверь, прошла к столу, зажгла ещё одну лампу. Свет стал ярче, и теперь она разглядела гостью как следует. Молодая совсем. Лет двадцать, может, двадцать два. Худая до синевы под глазами, с обветренными губами, в стареньком пальто не по погоде — август на дворе, а она в пальто. Волосы русые, стянутые в хвост, но уже не первой свежести. Дорога у неё была долгая, это Агафья поняла сразу. И нелёгкая. — Садись, — сказала Агафья, кивнув на табурет. Девушка села. Руки положила на колени, пальцы сцепила так,