Иван Алексеевич Бунин

ДАЛЁКОЕ (ОТРЫВОК)

...Ах, весна, весна! Всё дело было, верно, в том, что происходил весь этот вздор весною...
Каждая весна есть как бы конец чего-то изжитого и начало чего-то нового. Той далёкой московской весной этот обман был особенно сладок и силён - для меня по моей молодости и потому, что кончались мои студенческие годы, а для многих прочих просто по причине весны, на редкость чудесной. Каждая весна праздник, а та весна была особенно празднична.
Москва прожила свою сложную и утомительную зиму. А потом прожила Великий пост, Пасху и опять почувствовала, будто она что-то кончила, что-то свалила с плеч, дождалась чего-то настоящего. И было множество москвичей, которые уже меняли или готов

Густой зелёный ельник у дороги...

Густой зелёный ельник у дороги,
Глубокие пушистые снега.
В них шёл олень, могучий, тонконогий,
К спине откинув тяжкие рога.
Вот след его. Здесь натоптал тропинок,
Здесь ёлку гнул и белым зубом скрёб -
И много хвойных крестиков, остинок
Осыпалось с макушки на сугроб.
Вот снова след, размеренный и редкий,
И вдруг - прыжок! И далеко в лугу
Теряется собачий гон - и ветки,
Обитые рогами на бегу...
О, как легко он уходил долиной!
Как бешено, в избытке свежих сил,
В стремительности радостно-звериной,
Он красоту от смерти уносил!
1905

Крещенская ночь

Тёмный ельник снегами, как мехом,
Опушили седые морозы,
В блёстках инея, точно в алмазах,
Задремали, склонившись, берёзы.
Неподвижно застыли их ветки,
И меж ними на снежное лоно,
Точно сквозь серебро кружевное,
Полный месяц глядит с небосклона.
Высоко он поднялся над лесом,
В ярком свете своём цепенея,
И причудливо стелются тени,
На снегу под ветвями чернея.
Замело чащи леса метелью, -
Только вьются следы и дорожки,
Убегая меж сосен и ёлок,
Меж берёзок до ветхой сторожки.
Убаюкала вьюга седая
Дикой песнею лес опустелый,
И заснул он, засыпанный вьюгой,
Весь сквозной, неподвижный и белый.
Спят таинственно стройные чащи,
Спят, одетые снегом глубоким,
И поляны, и луг, и овр

На окне, серебряном от инея...

На окне, серебряном от инея,
За ночь хризантемы расцвели.
В верхних стёклах - небо ярко-синее
И застреха в снеговой пыли.
Всходит солнце, бодрое от холода,
Золотится о́тблеском окно.
Утро тихо, радостно и молодо.
Белым снегом всё запушено.
И всё утро яркие и чистые
Буду видеть краски в вышине,
И до по́лдня будут серебристые
Хризантемы на моём окне.
1903

Рассказ об отношениях, в которых не было самого главного

МУЗА
Я был тогда уже не первой молодости и, бросив своё имение в Тамбовской губернии, провёл зиму в Москве: вздумал учиться живописи - у меня всегда была страсть к ней - брал уроки у одного бездарного, но довольно известного художника, неопрятного толстяка, отлично усвоившего себе всё, что полагается: длинные волосы, крупными сальными кудрями закинутые назад, трубка в зубах, бархатная гранатовая куртка, на башмаках грязно-серые гетры, - я их особенно ненавидел, - небрежность в обращении, снисходительное поглядывание прищуренными глазами на работу ученика и это как бы про себя:
- Занятно, занятно... Несомненные успехи...
Жил я на

Со Старым Новым годом!

НОВЫЙ ГОД
Ночь прошла за шумной встречей года…
Сколько сладкой муки! Сколько раз
Я ловил, сквозь блеск огней и говор,
Быстрый взгляд твоих влюблённых глаз!
Вышли мы, когда уже светало
И в церквах затеплились огни…
О, как мы любили! Как томились!
Но и здесь мы были не одни.
Молча шла ты об руку со мною
По средине улиц. Городок
Точно вымер. Мягко веял влажный
Тающего снега холодок…
Но подъезд уж близок. Вот и двери…
О, прощальный милый взгляд! "Хоть раз,
Только раз прильнуть к тебе всем сердцем
В этот ранний, в этот сладкий час!"
Но сестра стоит, глядит бесстрастно.
"Доброй ночи!" Сдержанный поклон,
Стук дверей - и я один. Молчанье,
Бледный сумрак, предрассветный

Ночь и день

Старую книгу читаю я в долгие ночи
При одиноком и тихо дрожащем огне:
"Всё мимолетно - и скорби, и радость, и песни,
Вечен лишь Бог. Он в ночной неземной тишине".
Ясное небо я вижу в окно на рассвете.
Солнце восходит, и горы к лазури зовут:
"Старую книгу оставь на столе до заката.
Птицы о радости вечного Бога поют!"
1901

Следующая остановка - Гренландия...

ЗИМНИЙ СОН
Днём, гуляя, Ивлев прошёл по выгону мимо школы.
На крыльце стояла учительница и пристально смотрела на него.
На ней была синяя на белом барашке поддёвка, подпоясанная красным кушаком, и белая папаха.
Потом он лежал у себя в кабинете на тахте.
На дворе, при ярком солнце и высоких сияющих облаках, играла позёмка.
В окнах зала солнце горячо грело блестящие стёкла.
Холодно и скучно синело только в кабинете - окна его выходили на север.
Зато за окнами был сад, освещённый солнцем в упор.
И он лежал, облокотившись на истёртую сафьянную подушку, и смотрел на дымящиеся сугробы и на редкие перепутанные сучья, красновато черневшие против солнца

Белый цвет

Пустынник нам сказал: "Благословен Господь!
Когда я изнурял бунтующую плоть,
Когда я жил в бору над Малым Танаисом,
Я так скорбел порой, что жаловался крысам,
Сбегавшимся из нор на скудный мой обед,
Да спас меня Господь от вражеских побед.
И знаете ли чем, какой утехой сладкой?
Я забавлял себя своею сирой хаткой,
Я мел в горах нашёл - и за́ год раза три
Белил её, друзья, снаружи и внутри.
Ах, тёмен, тёмен мир, и чувствуют лишь дети,
Какая тишина и радость в белом цвете!"
1915