Анатолий Беляев

Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий (1877—1961) — уникальная личность и один из лучших представителей человеческой расы. После окончания медицинского факультета Киевского университета (1898—1903) он стал сотрудником Киевского медицинского госпиталя Красного Креста и получил огромный опыт военно-полевой хирургии и оперирования на костях, суставах и черепе на посту руководителя хирургического отделения военно-эвакуационного госпиталя в Чите (1904—1905). Здесь он оперировал по 12 часов подряд и проводил до десяти операций в сутки и... сделал предложение руки и сердца сестре милосердия Анне Васильевне Ланской. Хотя она уже к этому времени дала обет безбрачия, блестящий молодой хирург обаял её и они сыграли свадьбу. Она дала обет девства. Выйдя за меня замуж, она нарушила этот обет, и в ночь перед венчанием в церкви, построенной декабристами, она молилась перед иконой спасителя, и вдруг ей показалось, что Христос отвернул свой Лик, и образ Его исчез из киота. Это было, по-видимому, напомин

Когда редакции центральных газет получили известие о кончине Петра Глебова, многие написали одно и то же: «Ушёл Григорий Мелехов. Не стало первого казака России». И это при том, что сам Глебов был потомственным московским дворянином, никогда в жизни не жившим на Дону. Вот он, главный парадокс этой истории: человек, которого вся страна считала воплощением казачьей воли, происходил из рода, имевшего своих предводителей дворянства, фамильный склеп и бабушку — княжну Трубецкую. Это не случайность. Это закономерность, которую сам Глебов узнал последним. Отец Петра — Пётр Владимирович Глебов — был каширским предводителем дворянства и коннозаводчиком. Мать, Мария Александровна, происходила из рода Михалковых: она была родной сестрой Владимира Михалкова, отца поэта Сергея Михалкова. То есть знаменитый Сергей Михалков приходился Петру Глебову двоюродным братом. Семья жила в Москве, а на лето уезжала в подмосковное имение — с большим парком, домашней церковью и фамильным склепом. Потом пришла р

Алексей Грибов / фото из открытых источников Он мог не прийти на съёмку. Мог прийти — но так, что камеру хотелось выключить из жалости. На площадке фильма Гуттаперчевый мальчик это знали все. Алексей Грибов, народный артист, мхатовская легенда, появлялся в кадре в состоянии, которое сегодня аккуратно назвали бы «нерабочим». Тогда называли проще — запой. Его терпели. Его ждали. Его боялись трогать. Потому что Грибов был не просто актёром — он был фигурой, вокруг которой строилась сцена. И вдруг в этот замкнутый круг усталости, алкоголя и молчаливого попустительства вошла она — молодая ассистентка режиссёра Наташа Валандина. Не поклонница. Не фанатка. Человек, которого происходящее раздражало до презрения. В какой-то момент раздражение стало опасным. Грибов отвёл её в сторону, посмотрел прямо, без актёрских трюков, и задал вопрос, который не укладывался ни в логику возраста, ни в логику положения: — Наташенька, хотите, я посвящу вам трезвость? Фраза звучала нелепо. Почти дерзко. В ней н

Фото: www.moypolk.ru Спустя четыре года после Победы в простую семью Мусоровых в Мелекессе (ныне Димитровград) пришло письмо. Оно было из Франции. Бывший военнопленный Гастон Дефэн сообщал весть, которую родители боялись услышать: их дочь Мария, врач, ушедшая на фронт в 1941-м, погибла в неволе. К письму прилагался небольшой сверток – локон ее волос. Так страна узнала историю о невероятном подвиге женщины-врача, которая до последней минуты оставалась верной своему долгу, став надеждой для сотен людей вдали от Родины. От студентки к врачу Она родилась в семье простого рабочего, мечтала стать врачом и поступила в Куйбышевский мединститут. Умная, активная, комсорг, она была душой компании. Здесь же встретила свою любовь – инженера Алексея Кадышева. Впереди их ждала счастливая, мирная жизнь. Но в 1941 году все изменилось. Мужа призвали на фронт. И она, доктор Мария Мусорова, не стала ждать повесток. Она добровольно ушла в армию. 15 июля 1941 года уехала на передовую. Письма от нее приходил

Гарем иранского шаха представлялся европейцу местом сказочным: шёлковые занавеси и бассейны с розовой водой, а на расшитых подушках томные красавицы, словно сошедшие со страниц «Тысячи и одной ночи». Так думали и двое сотрудников сталинской охраны, Рыбин и Белехов, когда в декабре 1943-го случайно оказались у невысокой стены, за которой, по их расчётам, должна была скрываться вся эта восточная роскошь. За стеной действительно оказался гарем. Только выглядел он совсем не так. Но прежде чем забредать туда, куда посторонним ходу нет, расскажу, как вообще советские чекисты оказались в Тегеране. В конце ноября 1943 года столица Ирана замерла, будто город накрыли стеклянным колпаком. Почта и телеграф не работали, радио отключили, а газеты перестали выходить. Страну буквально отрезали от мира ради одного события, о котором знала горстка людей. С 28 ноября по 1 декабря в советском посольстве заседала «Большая тройка»: Сталин, Рузвельт и Черчилль решали, когда открыть второй фронт и как обу